Ромео и Джульетта. Величайшая история любви

Если конечно добропорядочный христианин не хочет, чтобы этот нос ненароком не прищемили крышкой адской жаровни…

Не ухмыляйся, не ухмыляйся, Альфонсо, плут! Запомни, мальчик, если ты с юных лет привыкнешь скалить зубы над теми, кто старше и умнее тебя, то, клянусь трубой архангела Гавриила, в зрелом возрасте будешь улыбаться лишь беззубыми деснами, размачивая во время трапезы каждый кусок лепешки. Это тебе обещаю я, седой капитан и мастер клинка Умберто Скорцетти, убивший больше врагов, чем ты, сынок, придавил вшей у себя за шиворотом!

Все еще скалишься, плут? Конечно … Как опять-таки говорил в таких случаях мой друг Данте: «Ничто не вызывает у глупцов столько смеха и недоверия, как истина…»

Ах ты, мошенник, огонь опять начал гаснуть! Давай, не ленись, тащи еще хворост!

Нет, пусть сорок чертей застрянут у меня в глотке, если парень не так же нерасторопен, как целая капелла францисканских монахов…

Но я отвлекся, простите, сеньоры и сеньориты.

Клянусь спасением вечной души, этот малый даже святого доведет до того, что тот начнет кусать за пятки прохожих… Так о чем это я? Конечно, о ветре и холоде… Том вечном холоде смерти, который, увы, поджидает любого из нас на исходе жизненного пути…

Я помню, благородные сеньоры и вы, сеньориты… пусть не такие уж благородные, зато, к нашему счастью, доступные, как папская индульгенция на один день, я помню, как мы хоронили Ромео Монтекки.

Был, если не ошибаюсь, август, но похолодало внезапно и необъяснимо для наших теплых краев. И так же завывал ветер, сея вокруг мелкую пыль дождя. Капли оседали на лицах, и на одежде, на ветвях деревьев и на камнях склепов, и казалось, что весь мир вокруг скорбит и роняет слезы.

В тот же день, помню, хоронили девицу Джульетту, и ее, между прочим, уже по второму разу.

Да, Альфонсо, и так бывает. И нечего бестолково таращиться… Нет, это не фамильное развлечение семьи Капулетти – хоронить девиц. Если ты считаешь, что это удачная шутка, то, клянусь непорочным зачатием девы Марии, ты ошибаешься! Как сказал однажды другой мой хороший друг Джованни Бокаччо, тоже гвельф и тоже изгнанный из города-сеньора Флоренции: «Лучше умно промолчать, чем глупо высказаться!».

К тебе, Альфонсо, это относится в первую очередь.

Поясняю для непонятливых: первый раз ее поместили в семейный склеп, сочтя мертвой, а уж во второй раз она действительно по-настоящему умерла. И так бывает в нашем многогрешном мире, где действительно случается все, что угодно.