Ночная смена. Крепость живых

Посторонившись, пропускает меня в тамбур, ответно кивает женщине и лепит состряпанную второпях надпись: «Поликлиника инфицирована! Не входить! Опасно дл жизни!»

– Вы букву «я» пропустили в слове «для», – чтоб хоть что-то сказать, говорю ему.

Он машет рукой – фигня! Быстро идет внутрь поликлиники.

В вестибюле как Мамай прошел – какие-то бумажонки раскиданы, шапка валяется, шлепанцы чьи-то… Сразу за регистратурой, на лестнице, здоровенная лужа крови, уже свернувшейся в студенистую массу…Волокли кого-то – следы в комнату отдыха…

– Куда идти? – спрашиваю Сан Саныча.

– В кабинет начмеда, – отвечает на ходу.

Кабинет спрятан под лестницей. Почему так – не знает никто, но начмеду этот кабинет был почему-то мил. Захожу. Хозяйки нет, и разгромлено и тут все.

Сан Саныч мнется. Понимаю, что ему не хочется свежему человеку заявлять, что мертвецы воскресают… Прихожу на помощь – коротенько рассказываю про беседу с братцем. Вздыхает с облегчением. Но без радости. Какая тут радость…

– Значит, это не только тут у нас.

Вкратце: у Люды Федяевой на приеме умер пациент. Она кинулась оказывать ему помощь. Первая помощь, реанимационные меры – как положено. Через пять минут этот пациент сожрал у нее губы и щеки: дыхание рот в рот, тянуться не надо. Одним махом.

Дальше было совсем паршиво: пока его повязали, перекусал с десяток пациентов и наших сотрудников четверых.

Люду Бобров повез на своей «Мазде» к Джанелидзе. Пациента запихали ему в багажник – был шанс достать куски тканей у него из желудка, а хирурги там, в ожоговом, хорошие.

Потом Бобров нам отзвонился и визжал нечеловеческим голосом: Люда по пути умерла, а когда он остановил машину – ожила, стала рвать на себе бинты и пыталась его схватить. Он из машины выскочил и позвонил нам. Сроду бы не подумал, что Бобров может визжать!

Да уж. Кто-кто, а Бобров… Он был всегда подчеркнуто энглизирован, невероятно аккуратен и держался как лорд. Да даже галстук по торжественным дням надевал не селедкой, а бабочку.

И в парадную одежду входил смокинг – настоящий, с шелковыми вставками. Говорил всегда вполголоса, очень сдержанно – а тут визжал…

Да и к Федяевой он относился явно с симпатией… Красивая она была, Федяева… Тут я представляю себе ее лицо без губ и щек, и меня передергивает.

– Его спасло то, что она была забинтована весьма плотно и пристегнута ремнем безопасности. Так он ее в машине и оставил. Ну, а у нас пошло веселье дальше.