Дверь в стене тоннеля

Еремеев достал пистолет, сдвинул собачку предохранителя…

– Кто? – спросил из-за двери испуганный женский голос.

«Она? Похоже и очень…»

– Это я. Питон.

Он скорее почувствовал, чем смог заметить, как его внимательно рассмотрели сквозь стеклянный глазок. Щелкнул замок, стальная дверь, оклеенная черным пенопленом, приоткрылась.

«Слава богу, жива!»

Карина – как он и ожидал, в жизни она выглядела несколько старше, чем на фотографии, – испуганно, мрачно и удивленно уставилась на него.

– Это я – Питон, – повторил он.

 – Что случилось? Что за крик?

– Проходи, – бесстрастно бросила она и не очень твердо шагнула в сторону, придерживая на груди распах черного шелкового кимоно с вьетнамским ли, китайским ли драконом. Звериным чутьем он определил, что в квартире никого больше нет. Но, не вынимая руки из кармана и не снимая палец со спускового крючка, быстро заглянул в единственную комнату, прошел на кухню, осмотрел ванную, туалет и снова вернулся в комнату, срединную часть которой занимала двуспальная деревянная кровать под овальным, вделанным в спинку зеркалом.

Стена против окна была зазеркалена от пола до потолка, расширяя невеликое жизненное пространство вдвое и умножая вдвое же все вещи – японский велотренажер с мини-компьютером, туалетный столик, широкоэкранный телевизор с видеоплейером… Дверь на лоджию была распахнута, и он немедленно двинулся туда, перешагнув опрокинутое плетеное кресло. Вид с двадцатого этажа на ночную майскую Москву захватывал дух. Но Еремеев сразу же глянул вниз – белый «мерс» все еще стоял у подъезда, с такой высоты он смотрелся не больше спичечного коробка.

– Вот это не мое, – произнесла за спиной Карина, и он оглянулся.

– Что не твое?

– Вот это. – Она показала на маленький титановый карабинчик, защелкнутый за стальной прут балконного ограждения, миллиметровой толщины леска убегала от карабинчика через перила вниз, надо было полагать, до самой земли…

– По нему он спустился, как паук по паутине…

– Кто?

Она поправила спутанные волосы.

Тушь под левым глазом слегка поплыла, но это придавало ей лишь некоторый домашний шарм.

– Если я скажу кто, ты решишь, что у меня глюки…

Она вошла в комнату, подняла с пола бутылку белого вермута, стоявшую у изголовья кровати.

– Вот видишь! Она почти целая. Я отпила не больше фужера. От этого не могут быть глюки.

– Не могут, – согласился он и присел на край кровати.