Сто и одна ночь

Когда, забывая об этом, Глеб срывался на термины, Ксения одаривала его таким смешным изумленным взглядом, что к концу поездки от хохота у него разболелся живот.

Ксения попросила оставить машину у Глеба, а дальше провести ее пешком. Он согласился, вопросов не задавал.

Прощались долго. Фразы все цеплялись друг за друга, разговор не заканчивался.

– Скоро рассвет, иди-ка ты спать, – первой прервала прощание Ксения.

– Мое детское время закончилось? – улыбаясь, спросил Глеб, пожевывая травинку.

Он опирался плечом на створку ворот, руки держал в карманах.

Ксения стояла в полушаге, обнимая себя за плечи – было свежо. А у него – ни куртки, ни пледа, чтобы предложить своей спутнице. Он мог бы ее обнять – просто, чтобы согреть. Но, вероятно, уже в другой раз, когда она перестанет бояться прикосновений. Ведь дотрагивалась же Ксения сегодня до его волос.

– Сладких снов, Стрелок, – произнесла она тепло и нежно.

– Сладких снов, Ксюша, – ответил Глеб.

И между ними возникла терпкая, волнующая, совсем не дружеская пауза.

А потом вдруг щелкнула щеколда калитки, и на улицу вывалился Ксюшин муж, взлохмаченный, злой, смердящий перегаром. Похоже, давно подслушивал их разговор.

– Здра… – попытался поздороваться Глеб, но его прервал тяжелый удар ладонью в плечо.

– Она тебе не Ксюша! Молокосос! – брызжа слюной проорал мужик. – Она для тебя – Ксения Ивановна!

– Езжай уже, – поникнув, попросила Ксения.

Глеб скорее прочитал это по ее губам, чем расслышал из-за пьяных выкриков.

Кивнул, глядя сквозь ее мужа, и исчез в черноте ночи.

Домой он не поехал – едва свернул на перекрестке, как бросился к Лане.

К ее коттеджу, обвитому плющом, Глеба толкала вовсе не влюбленность, а коктейль чувств – одно темнее другого. Сейчас тот, другой, мужчина, живущий в нем, злой, жестокий, ядовитый, взял верх. Это он бросал камешки в Ланино окно, он жестами требовал, чтобы та спустилась, хотя знал, как сильно ей попадет от отца.

Лана выскользнула из дома в джинсах и байке с капюшоном, из-под которого выглядывал кончик косички, заплетенной на ночь.

Источающая нежное сонное тепло. Все еще тихая, спокойная, лишь с отблеском тревоги во взгляде. Протянула к нему руки – доверчиво, почти по-детски. Но Глеба это не тронуло, он впился в нее поцелуем – таким, что дух перехватило. А потом за руку потащил Лану за собой.

– Глебушек, что с тобой? Почему не отвечал на звонки?

Как же ему теперь не нравился этот «Глебушек», похожий на «хлебушек»! Другими словами – мякиш.