Тайна высокого дома

Марья Петровна не заметила его осунувшегося лица и поседевших волос, она думала лишь о совершенном им преступлении – что оно совершено именно им, она не сомневалась ни на минуту – и отступив на середину комнаты, со сверкающими глазами, протянула свою правую руку по направлению к стоявшему в дверях отцу, как бы защищаясь.

– Убийца! – крикнула она хриплым голосом.

Толстых не ожидал этого и отшатнулся, как пораженный, но через мгновение оправился и крикнул в свою очередь:

– Несчастная тварь!

Дочь, оставаясь в той же позе, повторяла:

– Убийца! Убийца!

– Несчастная! – в исступлении простонал Петр Иннокентьевич.

 – Этот человек был твой любовник! Он опозорил мою седую голову, и я отомстил ему…

– Да, да… он был мой любовник! – медленно, отчеканивая каждое слово, произнесла Марья Петровна.

– Бесстыдная! Ты мне смеешь говорить это в лицо…

– Я любила его…

– Негодяя?

– Я любила его! – повторила она. – Я любила его!

– Несчастная! Ты так низко пала, что хвастаешься своим позором!

– Ваше мщение, Петр Иннокентьевич, было бессмысленно, безобразно, несправедливо… – медленно заговорила она, сделав несколько шагов по направлению к стоящему у двери отцу.

Да оно и не достигает цели… Я так же виновата, как и он… и буду любить вечно его одного, буду жить памятью о нем.

– О, не своди меня с ума!

– Так убей меня, убей и меня!

Толстых схватил стул и, подняв его, бросился на дочь. Произошла бы безобразная сцена, если бы подоспевший Гладких не схватил сзади его руку и не предупредил удара.

– Что ты делаешь, опомнись! – воскликнул Иннокентий Антипович.

– Ты прав! – сказал Петр Иннокентьевич, бросая на дочь взгляд, полный ненависти. – Об эту мразь не стоит марать рук. Она сумасшедшая!..

– Конечно, я сумасшедшая! – повторила Марья Петровна. – Я обезумела от горя и отчаяния.

– Петр, сжалься над ней, ведь она – твоя дочь… – сказал Гладких.

– Эта гадина не дочь мне…

– Петр, после этой ужасной ночи и ты можешь быть безжалостен… Прости ее, помни, что и ты не прав.

Толстых поник головою. Невыносимое нравственное страдание отразилось на его лице. Видимо, его мысли боролись с смутившим его душу чувством.

– В память твоей матери, – после долгой паузы обратился он к дочери, – этой честной и уважаемой женщины и верной любящей жены, я сжалюсь над тобой… Слышишь, сжалюсь… Я не прощу тебя, но позволю тебе остаться в моем доме…

Марья Петровна дико захохотала.