Сказочки для отчаянных

Возложили на Воплощённого Богочеловека, предварительно избив Его до полусмерти, заставили нести эту тяжесть до горы Голгофы, где, прибив кое–как (ведь ужасно твёрдым стало бревно) Его руки к этой шпале и повесили на столб, к которому прибили ноги. Всего было использовано четыре здоровенных гвоздя, именно четыре, а не три, как говорили некоторые, мол, один украл цыганёнок, благодаря чему, якобы, Господь благословил цыганское тунеядство и воровство. Может цыгане думают, что тем самым распятому было легче? Скорее всего наоборот: одним гвоздём если обе ноги прибиты – мучительней терпеть.

Разве, что за большую муку благословить цыган?! Отсюда вывод: подобное предание от лукавого, лишь бы не работать. Кто первым назвал то новоявленное древо Жизни из трёх посохов Елью, достоверно не известно, но предположительно сам Авраам и назвал или его племянник Лот, который эти посохи и поливал, пока те не пустили корни. Само название говорит о божественности древа: Ель = ЭЛЬ, т.е. Великий, Почтенный, Бог. И ведь не только срослись посохи, не только пустили корни и процвели, но ведь и семена дали, отростки. Данное чудо равноценно чуду рождения Исаака от Сарры. Так и до сих пор Ель остаётся символом Вечного Древа Жизни, что свидетельствуется раскиданными веточками ёлок в процессиях погребения умерших, ибо именно на этом дереве был убит Голос Божий и Бог, Который победил смерть и воскрес. Кроме того, оказалось, Распятый был плотником и даже привнёс новое в мебельное производство – первым сколотил стул и стол, известный нам ныне, чему доказательство – фильм Мела Гибсона «Страсти». И Сам впервые использовал их во время Своего прощального ужина, до этого все кушали сидя почти на полу, скрестив ноги, на невысоких лавочках и столиках, такие остались в некоторых восточных странах. И, конечно, материалом для новой мебели служила Ель. Слава Рождественской Ёлке, Слава Господню Кресту!

Для Табуретки это было величайшим откровением и шоком.

Вот, мол, мой далёкий предок имел божественную природу и участвовал в таких передрягах и исторических процессах. Но ведь и мне досталось не маловажное – быть седалищем почти Моисеевым и не для книжников и фарисеев, но для поклоняющихся Творцу в Духе и Истине.

Художник не писал икон, но и живописью уже не занимался. У него было особенное благословение – писать лица людей, усопших, лежащих на смертном одре, если родственники согласны.