Голь перекатная. Картинки с натуры

– Только разбередил утробу… – жаловался Чубыкин и отказался от хлеба. – Ешь, я не стану есть, не могу, – сказал он Скосыреву. – Меня теперь только бы разве на соленое да на кислое потянуло.

Скосырев предложил пройтись по лавкам еще раз по той же улице и пострелять, переменившись местами.

– Я по твоей стороне пойду, а ты по моей… – проговорил он. – Авось насбираем на второй пузырек.

Опять была пройдена улица.

– Сколько? – спрашивал Чубыкин. – У меня пять копеек.

– Ay меня четыре.

– Ну! Вот на пузырек и есть.

Посуда имеется.

Опять выпили. Чубыкин повеселел. На вчерашние дрожжи хмель хорошо подействовал.

– Ну, теперь я к отцу, а ты ступай на кладбище, – сказал он Скосыреву.

– Да не стоит, Пуд Савельич, теперь ходить. Поздно. Я кладбищенский, я знаю. Лучше завтра утром в обедню. Только во время отпеваний на кладбищах хорошо и стреляется, а то игра не стоит свеч.

– Ага! Опять хочешь на чужое! Что я за банкир такой американский, что ты будешь около меня прихлебать! Ты сам старайся.

– Да уж только до завтра. А завтра я буду сам по себе.

– Ладно. Пойдем. Только кутья ты, так уж кутья и есть. Удивительно, как на чужое зариться любишь. Племя ваше такое, что у вас завидущие глаза.

– А хоть бы и так? – улыбнулся Скосырев. – Виноват я разве в этом? Разве я мог просить, чтоб меня родили в дворянстве? Никто в этом не волен. Кому какая звезда.

– Иди, иди… Что уж с тобой толковать. Только мы вот что сделаем. Дяде я своему дал слово, что уж не буду его больше срамить и просить в рынке по лавкам…

– Ну что слово! Какое тут слово! – засмеялся Скосырев.

 – Слово – воробей. Вылетело изо рта…

– Молчи, Серапион! Не смей говорить этого! Слово золоторотца твердо. Может быть, ваши лужские кадеты этого еще не знают, а наши шлиссельбургские Спиридоны повороты на этом держатся. Наше слово лучше векселя.

– Скажи, какой философ!

– Ну, ты не ругайся! Да и, кроме того, я должен слово держать. Дядя мой мне еще пригодится напредки. Ведь не в последний раз в Питере.

Сграбастают меня, переправят в Шлюшин, так ведь и опять оттуда придется улизнуть в Питер. Опять к дяде. А уж ежели я его теперь надую, получивши откуп, то уж на будущий раз он мне не поверит и не даст откупа. Понял?

– Вот это верно. Вот это я понимаю. А то слово! – возразил Скосырев.

– Не смей, говорю, смеяться над словом! У Пуда Чубыкина оно есть!

И Чубыкин гордо ударил себя в грудь кулаком.

– Ну так вот, что мы сделаем, – продолжал он.