От него к ней и от нее к нему. Веселые рассказы

Оглотков обнял его и поцеловал.

– Теперь вижу, что ты мне друг, – сказал он. – Пойдем в трактир, там я тебе и расскажу, потому здесь нельзя: услышат молодцы, и тогда все пропало!

Приятели отправились в трактир. По дороге Степан Потапыч несколько раз приставал к Оглоткову насчет несчастия, но тот упорно молчал. Когда же они пришли и, засев в отдельную каморку, спросили себе чаю, Оглотков наклонился к самому уху Степана Потапыча и слезливо произнес:

– Сегодня мировой судья приговорил меня к семидневному содержанию при полиции.

– Врешь? За что? – воскликнул Степан Потапыч.

– За избиение и искровенение немца!

– Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Поздравляю! Ручку! Литки с тебя! Ставь графинчик!

– Степан Потапыч, да разве я за этим пригласил тебя? Клялся, божился, а теперь издеваться!

– Молчу, молчу! Говори…

Оглотков глубоко вздохнул.

– И ведь немец-то какой! – сказал он. – Самый что ни на есть ледящий и даже внимания не стоящий!

– Ледящий там или не ледящий, а говори по порядку, как дело-то было… – торопил его Степан Потапыч.

Оглотков махнул рукой.

– Да что, и говорить-то нечего! Пошел с городовыми покупателями в трактир запивать магарычи, а после очутились в Орфеуме. Сидим в беседке да попиваем… Ну, известно, выпивши… Вдруг откуда ни возьмись немец: подошел к нашему столу, по-немецки болтает и ну на нас смеяться. Мы ему ферфлюхтера послали, а он ругаться… Взорвало меня, знаешь, вскочил я с места да как звездану ему в ухо да в подмикитки, подмикитки! Товарищи, вместо того чтобы меня удерживать, фору кричать начали, а я рассвирепел да и искровенил его.

Ну, известное дело, сейчас полиция, протокол… Пятьдесят рублей немецкой образине давали, чтоб дело покончить, – не взял! И вот сегодня – на семь дней при полиции… – закончил Оглотков и поник головой.

– Дело скверное, – произнес Степан Потапыч.

 – Так как же, садиться надо? Апелляцию в сторону? – спросил он.

– Какая тут апелляция! Дровокат говорит, что за этот приговор с руками ухватиться следует. Еще милость божия, что у мирового никого из моих знакомых не было, а то бы прошла молва, и тогда просто хоть в гроб ложись!

– Погоди, может быть, еще в газетах пропечатают.

Оглотков всплеснул руками.

– О боже мой! боже мой! За что такое несчастие! – воскликнул он.