Юми

Сначала, когда моя Настенька пропала, я начал ее искать по своему району, объявления развешивал, c людьми говорил, да только все это без толку было. А потом вдруг постарался вспомнить все, что мне рассказали в первые три дня. Я тогда все в блокнот записывал. Ну и вспомнил, что у нас один товарищ бэху черную на трассе с толкача заводил. С блатными номерами бэха была, любили они тогда выделиться. Вот он меня и надоумил с гайцами поговорить да камеры посмотреть, кто вообще из района нашего в этот день выезжал.

– Посмотрел? – не терпелось услышать динамовцам, которых все прибывало и прибывало.

– Да не было на них ничего, записи для прокурорской проверки изъяли, а приезжали на изъятие на той самой бэхе. Вот я и решил тогда затеять переезд в Воронеж, слежку за тем уродом устроить. И сына-мальца с собой взял. Я тогда не знал, что он их еще и маринует, видимо, коллекционировал он их, вернее, руки с обручальными кольцами. Мы их нашли в своей квартире, когда с Лешкой из магазина вернулись. «Папа! – орал мой Лешка как резанный, – там рука с маминым кольцом в банке!» Подбросил он мне эти руки, паскуда.

Опомниться я не успел, а на пороге уже ОМОН. И хозяйка квартиры сгинула скоро…

– Ну а дальше, дальше-то что? – не унимался народ, минут двадцать назад собиравшийся убить Хаву, а теперь сочувствующий ему.

– Не поверите, – ухмыльнулся Хава, – Герман не даст соврать! Я нашел этого ублюдка, зятя тогдашнего прокурора, на Стадионе во время недавних Игр.

– Убил? – мужские и женские голоса слились в один.

– Я не успел, – с сожалением ответил Хава, и слезы покатились по его щекам.

Он прикрыл глаза большой ладонью, сделал глубокий вдох и продолжил.

– Давление убило его. Когда я полз к нему по трибуне, я видел, как ужас овладел им. Я для него был СТРАШНЕЕ самого Давления! Но я не успел. Когда дополз до него, его оранжевая футболка была вся пропитана кровью, а сосуды в глазах полопались. На его лице застыл ужас, ужас от мысли, что я доползу… А я не дополз, не дополз!

Хава начал барабанить руками по вагонной трубе.

Он уже не скрывал слез, не прятал своего горя за вызывающе-дикой внешностью, он стучал и стучал. А динамовцы, затаив дыхание, смотрели, как Димыч, рядовой локации Дмитрий Сергеевич Кретов, вскарабкался на вагон и решительно подошел к Хаве.

– Прости, брат. Прости, – рыжебородый приобнял Хаву и зарыдал вместе с ним. – Я верю тебе, брат!

Димыч крепко пожал руку Хавы, спрыгнул с вагона и быстро пошел прочь.