Понтификум. Пепел и грех

Слабые умирали и становились сосудами для греха, и в итоге оставались те, кто вырастал во всём великолепии огромной Левантии и сменял ушедших из хоровода жизни.

Хотя где-то там, наверху, холодный ветер пытался разогнать тучи, в узкой щели, которой обратилась улочка между рядами домов, царила духота. Менд глубже натянул капюшон, чтобы скрыть знак пыточного цеха на широком лбе и крепче сжал сумку, в которой находился дневник отца. Отскочил от телеги, что на полном ходу пронеслась через улочку, увернулся от ремня возницы, который бешено погонял лошадь, врезался в древнюю старуху, что несла в скрюченных руках побуревший сверток, и ускорил шаг.

В спину ему неслись грязные проклятия, но он был к ним привычен. Какой-то нищий с перекошенным, изъеденным чирьями лицом, дёрнул Менда за тунику.

– Во имя Скорбящего, добрый господин, пару медных виктимов, прошу, – он трясся и брызгал слюной. Менд отсчитал пять медяков и склонился над нищим. Тот, увидев выжженные на лбу линии, попытался отползти к стене дома.

Менд не позволил. Крепко ухватив нищего за руку, он вложил монеты меж тонких пальцев и сотворил двуперстие.

– На краюху хлеба за Атронию Люцернию. Приходи завтра к полудню на площадь Лиходеев, помолись за её душу. Помолись за то, чтобы грех не покинул её тело, – нищий не ответил, лишь ещё больше сжался в комок.

Сын палача поднялся и направился к просвету между нависавшими друг над другом лачугами. У кренящегося набок дома стоял красномордый торговец в отороченной мехом шапке, а подле него примостился деревянный лоток с овощами.

По грязи бодро вышагивал босоногий паренёк и таращился на фасады городских построек, не замечая лотка. Он споткнулся, нога задела доску лотка, и вот он рассыпался, овощи полетели на землю. Без разговоров торгаш развернул зеваку на себя и ударил кулаком в лицо. Паренёк повалился, но торговец не остановился. Бил долго, до крови, не обращая внимания на вой и крики. Менд покачал головой и прошёл мимо.

Через несколько минут улочка оборвалась, и перед Мендом открылась площадь – широкое пространство, заставленное сотнями грязных лавок и лотков. Мир, ограниченный стенами домов, вдруг раздался вширь, сделался просторнее, вольнее. Менд проходил через площадь, впитывая происходящее на ней: затихающий шум торжища, крики, смех распутниц, вонь навоза и грязных тел сервусов, ругань и проклятия.