Вайзенштайн. Правосудие

Наиграется да пойдет работать в офис или куда-нибудь в полицию устроится, думалось мне тогда. И даже в самых жутких ночных кошмарах я не мог вообразить, что этот миловидный юноша через несколько лет войдет в историю и попадет на ее самые черные страницы.

После скандала в Австралии Дирк стал национальным героем. Поначалу Стиглиц, видимо, все-таки из-за боязни за свое здоровье, не показывал лицо – везде появлялся в маске. Его даже, если помните, прозвали Неозорро – этакий стойкий боец с несправедливостью и защитник обездоленных.

Вскоре он бросил мне на стол такую кипу материалов, которая могла бы заставить мировую общественность навсегда отвернуться от нашей страны.

От вшивой деревенской управы до столичного парламента сгнила вся государственная система. Образование, здравоохранение, промышленность, транспорт, армия, полиция, банковский сектор, туристическая отрасль – любая часть повседневной жизни на протяжении десятилетий погибала от коррупционной заразы. Не сказать, что об этом не знали, но чтобы в таких вселенских масштабах, такого не мог представить никто.

Каким-то чудесным образом нашему редактору удалось договориться об эксклюзивной публикации документов. И понеслось… Выпуск за выпуском мы громили правительство в целом и отдельных деятелей в частности. Удар за ударом мы разносили вековой железобетонный фундамент. Мы с невероятной решительностью изобличали подлецов, инициировали создание комиссий, расследований, вынуждали устраивать публичные суды.

Я тоже стал знаменитостью, конечно, не такой, как Стиглиц, но тем не менее.

Ездил по миру, рассказывал о нашей борьбе, раздавал интервью журналам, газетам, телеканалам. Важничал с умным видом на разных совещаниях, кивал головой, делал резкие заявления, – словом, вел себя как популярный журналист. Только однажды моя удивительная жизнь закончилась.

26 июля 2007 года Дирк попросил меня обратиться к людям и вывести их на улицы. Именно эту дату я считаю началом «Белой волны». И стоит признаться, на мне тоже лежит груз ответственности за все, что произошло впоследствии.

Тогда буквально весь Брисбен, нарядившись в белое, цвет чистоты и благих намерений, вышел на площади, в парки, на дороги. Встали производства, дети не пошли в школу, автобусы не выехали из гаражей, самолеты остались в ангарах. В едином порыве горожане решили указать власти на ее реальное место.

И власть опешила, схватилась за голову: она явно оказалась неготовой к столь массовому протесту.