Война теней

Ан вышло не по их. Рухнула одна из штолен, да привалило пятерых голубчиков до смерти. Шмон тут по лагерю начался. С уголовных как с гуся вода, а политическим досталось. Кое-кто и дополнительные сроки схлопотал, за вредную агитацию и пропаганду.

Маховиков те осенние промозглые ночи сорокового года хорошо запомнил. В одну из таких ночей сон странный ему приснился, будто встал он со своего топчана до ветру, из палатки вышел, а вместо сортира к штольне отправился. Спустился на третий горизонт и пошёл по давно заброшенной выработке.

Идёт, удивляется, всё вокруг прекрасно видно и знакомо, но ни фонаря керосинового, ни факела в руках у него нет. А сон тот удивительный дальше продолжается. Попал он в штрек незнакомый. Что за чудеса такие? За два с лишним года везде успел побывать, а тут не был. Неожиданно огонёк впереди появился, помаргивает так весело, слепит, когда на него смотришь, вокруг тьму сгущает. Дошёл до огня, пригляделся. Малый костерок сухим деревом потрескивает, дыму не даёт. Сидит по другую его сторону старик древний, в точности такой, как в лагере о нём говорили. Простоволосый, голова – серебро, зипун да лапти в полутьме тенями от огня играют, глаза светлые на него уставил.

– …Жду я тебя, Иван Сергеевич, – говорит, – а тебя нет и нет. – А сам и рта-то не раскрыл.

– Здесь я, отче. Только сон ведь всё это, воображение воспалённого мозга моего.

– Может, да, а может, и нет, – отвечает старик. – А только скажи мне, что бы ты сейчас хотел узнать больше всего.

– А хотел бы я узнать, – отвечаю, – что с моей семьёй делается, где они и здоровы ли?

– Скрепи сердце своё, сыне, – говорит старик.

 – Ждут тебя известия нерадостные. Готов ли?

– Готов, – вздохнул.

Светлое пятно на стене появилось, будто экран в кинотеатре высветился, только размера малого. Увидел я на том экране отца, лежащего на нарах, да мужика рядом, кружку воды ему подающего. Отпил отец воды глоток да вроде как меня увидел. Взгляд осмысленный стал, не болезненно-лихорадочный. Посмотрел на меня да и говорит: «Держись, сын.

Маховиковых судьба гнула, да сломить не могла», – с теми словами и отошёл, своему товарищу на плечо откинувшись.

Показал старик и матушкину могилку. Судя по дате на кресте, она через полгода после моего ареста умерла.

Захолонуло сердце моё. Один как перст на земле остался. Такая безысходность за душу взяла, что иди да вешайся.

Только старик мои мысли как по книге читает.

– Нельзя, – говорит, – Иван, Божий промысел нарушать.