Николай Самохин. Том 2. Повести. Избранные произведения в 2-х томах

Тогда мы все будем вместе.

Итак, толстый, ужасно серьезный, лопоухий Толька едет к нам. Едет, конечно, с мамой и папой.

За ужином дядя провел короткое совещание. Он объяснил нам, что дети – цветы жизни. А такие, как Толька, вообще являются букетами.

– Кроме того, – сказал дядя, – Толька настоящий целинник. Надо встретить его достойно.

– Завтра возле бани будут продавать елки, – заметила тетя.

– Пусть возле бани торгуют березовыми вениками, – ответил дядя. – Елку мы достанем централизованно, по линии месткома.

После непродолжительных прений совещание постановило: елку закупить, по линии месткома, выделить дяде два рубля на ее приобретение, встретить целинника Тольку на высоком уровне.

На языке древних римлян

На другой день я шел к дяде за централизованной елкой. По коридору дядиного учреждения бродили тепло одетые сотрудники Они нетерпеливо поглядывали на часы и одну за другой курили толстые папиросы. Елки должны были привезти с минуты на минуту.

Дядя сидел у себя в кабинете и делал вид, что занят какими-то бумагами. Но это ему плохо удавалось. Дядя уже надел боты «прощай молодость» и теперь поглядывал на пальто.

Вдруг в коридоре раздался дружный топот, кто-то приглушенно вскрикнул и все стихло. Побледневший дядя бросился к вешалке. Мы прыгали через четыре ступеньки до самого первого этажа. Но на первом этаже возле вахтера дядя замедлил шаг. Он даже остановился и закурил.

Потом дядя сделал солидное лицо и сказал:

– Ну как жизнь, Пахомыч?

– Стало быть, прощай, Олег Константинович, – охотно заговорил Пахомыч – На пенсию подаюсь. Радиоприемник подарили. Старухе – платок гарусный. Теперь, значит, что пар у меня, вода горячая, магазин под боком.

Дядя начал помаленьку отступать. Пока он боком подвигался к двери, Пахомыч все кричал:

– Теперь что! Петька стиральную машину прислал! Иван – теплые ботинки! Зинка, опять же, – полтораста рублей денег!

Высокие металлические ворота, ведущие во двор, оказались почему-то запертыми.

Дядя постучал в них кулаком. Никто не отозвался. Со двора доносился только веселый треск разбираемых елок. Рассердившись, дядя пнул ворота ботом «прощай молодость». Потом он повернулся и молча побежал обратно: через парадное, мимо разговорчивого Пахомыча, к черному ходу. Он бежал так резво, что я едва успевал за ним.