1990-e годы

И когда всё это ежедневно транслируется по телевизору здесь, в это же самое время среди чеченских ополченцев, или боевиков (как называем их мы) происходит прямо противоположная агитация. Их патриотично настроенным молодым парням внушают, что все русские – твари, что их офицеры насилуют чеченских девочек, что их военные насмехаются над правоверными мусульманами и так далее, и тому подобное.

И самое страшное в этой ситуации то, что для подтверждения той версии, людям не нужно даже смотреть телевизор.

Достаточно всего лишь выйти на улицу и оглянуться по сторонам. На их родной земле стоят русские танки, их дома разрушены, их близкие убиты…

Отец перевёл дух, а сын раздражённо отмахнулся:

– Ладно, всё понятно, хватит с меня теории заговора. Расскажи теперь, почему ты не отговариваешь точно так же и соседских парней? Почему на улицу с плакатами не выходишь? Ведь по-твоему война там не нужна и мы должны просто принять все условия, что от нас требуют?

Отец терпеливо ответил:

– Сынок, соседские парни не являются моими детьми, поэтому я их не отговариваю…

– Вот то-то и оно! – торжествующе воскликнул юноша.

 – Говорю же: ты просто хочешь, чтобы проблемы твоей Родины решались чужими руками! Лишь бы тебя не коснулось, лишь бы твой собственный сын не воевал! В этом всё дело!

– Это святая обязанность любого нормального отца – огородить своего ребёнка от необдуманных поступков, – холодно произнёс отец. – Но если бы война была не там, а здесь, то я бы ни от чего тебя не отговаривал, а пошёл бы на фронт вместе с тобой.

Только вот сейчас совсем другое дело – всех вас просто используют в качестве ресурса для достижения личных целей те, в чьих руках сосредоточена власть. А они-то уж своих собственных детей туда не отправляют, будь уверен.

Сын уже больше ничего не говорил. Казалось, что монолог отца он начал воспринимать как какую-то скучную радиотрансляцию. Он подошёл к холодильнику, вынул очередную бутылку пива, с хлопком открыл её зажигалкой и сел на табуретку обратно пить.

– Ладно, папа, говори всё, что хотел сказать, а я буду просто слушать. Больше перебивать я не стану, обещаю. Учи меня, учи.

С удручённым видом отец покачал головой и тихо произнёс:

– Жаль только, что мои слова ничего для тебя не значат.

– А? Говори громче, папа, я не услышал.

Отец поднял взор и посмотрел на своего двадцатилетнего сына.