В масках играют краплеными

 – Почему я отпустил пленных? Так было надо? Для чего? И я не мог… Не было сил… Что же все-таки случилось сегодня? Не пойму… Эти меня презирают, – зло подумал он об оставшихся за столом. – Они чистенькие, убивают только в бою. А я для них, значит, мясник, жандарм, дерьмо. Брезгуют, сволочи…»

Пошатываясь, он прошел в вытоптанный конями и людьми огород, завернул за маленькую, вросшую в землю баньку. Лютая злоба и жестокая обида на весь этот

перевернувшийся, одуревший от войны мир захлестнули ротмистра, полоснув пронзительной, тянущей болью по сердцу.

Ради чего он жил? Чему служил? Ни во что нет веры. Она давно умерла в этой бессмысленной бойне между соотечественниками, российскими подданными, оставив в душе пустоту. Синильников тихо, по-звериному завыл, и морщась от застоялого запаха порохового нагара, сунул дуло браунинга в рот…

Смеркалось. Пленные брели к Днепру. Сзади о чем-то негромко переговаривались казаки, наверное, обсуждали между собой непонятный приказ об освобождении красных, а может, вспоминали родную станицу или погибших товарищей.

Андрей не улавливал их слова, он очень устал и шел в легком забытье, поддерживая сильно хромавшего Горобко. Когда перед ними тускло блеснула в лучах заходящего солнца водная гладь, казаки повернули коней, но за рекой вспыхнуло несколько огненных точек и снаряды подняли землю к небу.

Артдивизион стрелял умело и точно. Сразу после первого залпа, перейдя на картечь, он густо осыпал ей участок берега, где так нагло решили высунуться беляки.

Горобко, заслонявший Андрея своим телом, отвалился в сторону и сдержанно застонал. Похоже его правую ногу на второй раз зацепило уже покрепче. Стараясь не обращать внимания на боль, он приник к груди Лагинского и ощутил биение его сердца. Проведя рукой по груди Андрея, он нащупал помятую крышку медальона и почувствовал теплую кровь на пальцах. Вероятно, осколок наискосок ударил в медальон и лишь потом в тело.

Разорвав на себе рубашку, Горобко перевязал Лагинского, а потом свою ногу. Силы покидали его.

– Слышь, есть кто живой? – сдавленно крикнул он, но кругом было тихо. Неужто все полегли? Эх… Но доктора он вытянет, волоком допрет до своих, привяжет к бревну и вплавь. Нельзя погибать такому человеку. Революционной науке, медицине он будет полезен. Горобко взвалил Лагинского на себя и, временами теряя сознание, все же упрямо полз к Днепру.