Слуга

Небрежность в следствии здесь не пройдет…

Положив камеру в «дипломат», он щелкнул замками.

– Пока, ребята!

Михалыч козырнул и пошел с «дипломатом» в руке. Слава богу, ребятам не до полковника. Надо заставить местную гадину шевелиться. Если гадина – то самое, о чем он догадывается, – концерт обеспечен, а заодно и танцы под балалайку. Потому что после такой выходки не может она не залаять по-собачьи. Тем хуже для нее…

Обогнув косогор, он вошел во взвоз. Когда-то здесь была дорога. Она проходила низом лощины и поднималась у старой пилорамы.

Вдоль дороги булькал ручей. Теперь здесь порядком всё заросло. По дороге давно никто не ходил и не ездил. Молоденькие пихты, теснясь, подступали сверху. Тем лучше.

Раздвигая пихтовый лапник, он углубился в лес и остановился: по склону, желтея среди кедров, тянулась кверху старая тропка. Ноги скользили по хвое, но подниматься надо было именно здесь. Как раз в этом месте, впритык к кедрачу, располагался участок губернатора.

Михалыч открыл «дипломат», вынул мешок, встряхнул, распрямляя, – и принялся складывать в него ржавые банки.

Вскоре мешок был набит до отказа. Присев на корточки, он положил «дипломат» на колени, достал лист бумаги, маркер и, свернув бумагу пополам, стал писать. Потом собрал в кучу горловину мешка, подложил под неё бумагу и стянул шпагатом. Посылка готова. Пусть наслаждаются.

Положив фуражку в траву, он выглянул из-за края забора: пустынный проулок тянулся до самой улицы. Изгородь была здесь невысокой, как раз через нее пришлось скакать в первый визит.

Михалыч размахнулся и метнул мешок в огород. Тот брякнулся за оградой и белел теперь среди картофельной ботвы, как бельмо на глазу.

Вот и ладненько! Теперь бы пройтись по деревне. Он взял дипломат и направился среди кедров к старой дороге. В конце деревни вышел на Центральную улицу, снимая на видео. Вот дом Кольки Михеичева. Здесь никто не живет, и дом, присев окнами к земле, подался вперед. Вот дом Шурки Мозгалина. У него та же история. Вот дом Кольки, Вальки, Сашки и остальных Литвиновых.

Дом стоит, словно кланяется. Хотя кланяться должен Михалыч: он здесь родился, осознал себя человеком. Здесь впервые его полюбили.

А этот вот дом просто жалок до боли: его обрезали ровно наполовину, распилив вторую часть, мажет быть, на дрова. Маманя когда-то снимала в этом доме квартиру с отцом. В деревне нет теперь ни дома бабушки, ни материнского дома. Бабкин – сгорел, оставив после себя лишь золу. Материн продан за бесценок в Пригородное.