Выстрел на Большой Морской

Вот я сейчас и думаю, то был выстрел. А тогда решил – дрова…

– Когда последовал этот щелчок?

– Близко часа ночи. Точно не скажу – дремалось мне.

– А когда ты барина мёртвым нашёл? Ты ведь его нашёл?

– Точно так, ваше высокородие, я. Напримерно, после трёх. Уснумши было, а проснувшись, встал по малой нужде и пошёл в клозет. Гляжу – а в кабинете-то ланпа горит. Не положено! Я зашёл задуть – и увидел…

Тут Орест всхлипнул.

– Хороший был барин-то. Весёлый… А теперь как они станут жить? С квартеры сгонют. Меня отставят, как пить дать.

Вам, ваше высокородие, камердинер не нужен? Я ж самому министру прислуживал, обращение знаю!

– Я тебя запомню, Орест, что смогу, сделаю. Но сейчас не до того. Скажи лучше: почему ты подумал, что Лев Саввич сам застрелился?

– Так орудие-то у него в руке, рази вы не видите?

– Понятно. Что же он тогда от простуды лечился, если всё одно помирать?

Камердинер задумался, потом сказал радостно, словно открытие сделал:

– Полагать надо, ваше высокородие, што до ночи у него ещё надёжа была, мол, обойдётся.

А кто-то к нему пришёл и известие принёс, што не обойдётся. И не осталось надёжи. Он и наложил. Сам на себя.

– Правдоподобно, – похвалил слугу Благово. – А где барин секретные бумаги держал?

– В кабинете, в несгораемом шкапу.

– А ещё где?

Орест замолчал. Было видно, что он знает о тайнике, но не хочет говорить.

– Ладно. Проводи меня дальше по квартире.

Они продолжили обход, и вскоре Павел Афанасьевич оказался в образной. Маленькая комната без окон, с решётчатой дверью, была внутри вся увешена иконами.

В четыре ряда они покрывали стены, в темноте тускло горело восемь или девять лампад. Пахло ладаном и деревянным маслом.

– Очень набожный был?

– И-и-и! Не то слово! Все посты блюл, а службу знал лучше батюшки. У нас, изволите ли знать, домовая церковь имеется; так барин там частенько-таки отца Амвросия подправляли. Особливо литургию Преждеосвящённых Даров…

Благово тщательно осмотрел всю огромную квартиру в двенадцать комнат, потом поговорил с новоиспечённой вдовой.

Софья Александровна Макова, урождённая Бороздина, оказалась грузной, почти уже утратившей былую привлекательность сорокапятилетней женщиной. И без того, видимо, недалёкая, она совершенно потерялась от внезапного несчастья и ничего интересного сообщить сыщику не сумела. Трое детей были ещё малы – старшей дочери едва минуло одиннадцать. Прислуга тоже отнекивалась; Орест оказался из них самым сообразительным и осведомлённым.