Хронос

– А ведь это все вы! – вдруг заключила Эмма, не оборачиваясь к «вражеской» паре иностранцев, – вы сманили Хиспа…

– Мы-то тут причем? – возмутился Якобс, поднимая голову с плеча жены также дремавшей, склонив голову.

– Ваш сын – вы и виноваты. Сам Шерлок признался, – слепок и ваше порождение. Вечные бредни в голове, раздутой формулами! Как можно издеваться так над ребенком, калеча раньше времени?

– Спешу напомнить что он сам выбрал свой путь, мы лишь содействуем, – немного отдохнув, Якобс готов был к дискуссии.

 – Запрещать – это все равно что поощрять, только вопреки своей собственной воле! И не хотелось бы вспоминать всуе, но не от вас сынок тоже сбежал? Потому как, кажется, речи о похищении не было?

От возмущения Эмма привстала и повернулась к обидчику. Однако ее начал успокаивать муж, а Эсперсонов с Митчеллами мирить священник. Этот поистине могучий человек бодрствовал уже долгое время, словно наплевав на повеления новых часов, и смены времен по ним. Ни разу не отлучившись от страдающих пар, он находился подле, и помогал чем мог, утешая.

– Будет вам, успокойтесь, – мирно проговорил Мюних. – Не зазывайте криком беды – почуяв свое, они являются. Они нам ни к чему, пусть лучше пребудут с нами умиротворение и покой, как залог удачного разрешения соединившего нас дела.

Он говорил внятно и зычно, хотя его высохшие тонкие губы почти не шевелились. Это обстоятельство заставляло Якобса к его пущему стыду смотреть в рот святому отцу, высматривая, откуда берутся слова.

«Уж не чревовещает ли он, шельма?» – проснулись бредни от усталости и голода у мистера Эсперсона перед самым началом зависимой ночи. Чертова негасимая ночь! Прогресс прогрессом, но спать то хочется тогда когда часы говорят день, а ночью хоть стихи сочиняй. Нет, определенно нужно все поменять. Возможно, даже обратно.

С каждым движением таблицы времен нового хронометра, отвращение к нему становилось все невыносимей. Каждый проход по дуге отбирал драгоценные мгновения у детей, решившихся на взрослый поступок.

Две пары с абсолютно разными мировоззрениями сидели разделенные как стороны на войне святым отцом, самой Фортуне известно как выбравшим такое место. Они посматривали на новые часы кажется совершенно одинаково – с мольбой и надеждой. Но упрямым часам было все равно – им нечего и некого было бояться. За ними стояла новая религия и власть, стояли незримо деньги и большая выгода. Лишь будущего от них не ждал никто.