Неаполь, любовь моя

А еще я подумал, что если этой ночью умру, то это станет самой большой неудачей в моей жизни.

Я открыл глаза, сквозь жалюзи пробивался слабый свет. Я перевернулся под простыней и почувствовал, что голова кружится. За стеной мама возилась на кухне, гремел концерт из кастрюль и сковородок. Я встал. Зашел в туалет, яркий свет неоновой лампы на потолке заставил меня зажмуриться. Пописал сидя. Мое лицо в зеркале отсвечивало зеленым. Я зашел на кухню, в воздухе витали сильные запахи. На огне кипел соус, мама мешала его большой ложкой, держа в другой руке журнал.

Я налил воды в стакан.

– Добрый день, – сказал я.

– Помойся и открой окно, от тебя воняет как в баре, – ответила она.

Я выпил воды и снова наполнил стакан: ничего нет лучше воды в воскресенье утром.

Я спросил, где отец, мама ответила, что он пошел на пробежку. Вода полилась в горло. Я поставил стакан на стол. Спросил, что мы будем есть, мама положила ложку на край кастрюли и направилась к двери.

– Ничего, есть нечего, – сказала она мне уже из коридора.

Я вернулся в комнату. Открыл окно и снова лег на кровать.

Завернулся в простыни, и мне почудилось, что я вдруг оказался в каком-то другом месте и теперь могу просто полежать в тишине и покое, что время тут остановилось, а скука и лень полностью оправданны.

Я проснулся от шума поднимающихся жалюзи и света, появившегося следом.

– Все готово, – сказала мама. – Иди за стол.

Я натянул свитер, умылся. Зашел в зал.

Поздоровался с отцом, он мне сказал, что «Наполи» сегодня вечером играет отложенный матч, но я уже это знал.

– С кем играет? – спросила мама.

– С «Палермо», – ответил отец.

Мы сели за стол, на экране телевизора безостановочным потоком мелькали картинки. Отец включил новости, мама положила мне в тарелку первое. Ньокки с помидором и кусочками копченой проволы. Мы подождали, пока она тоже сядет за стол, и только потом начали есть.

– Знаешь, что натворил твой дед? – спросила меня мама, пока отец наливал ей в бокал красное вино.

 – Ударил старушку: видите ли, она слишком громко разговаривала, а его это раздражало.

– Как ударил?

– Отвесил ей пощечину, а потом толкнул.

Я только приподнял бровь, потому что на самом деле тут нечего было сказать. Деду, отцу матери, было 88 лет, и всю жизнь он делал то, что хотел, а сейчас его заперли в доме престарелых, и он сидит там, как лев в клетке, и никак не может успокоиться.