Банкир на мушке

Тогда он впервые подумал, что, в принципе, никому нет дела до его усилий и, может быть, никого и не интересует покой и мирная жизнь. Что-то менялось – и не в лучшую сторону. Люди словно с цепи сорвались. Все делали деньги, деньги, деньги, жертвуя при этом чем угодно. Закон становился просто мифом. Убийство превратилось в обычное ремесло. Каждую неделю Дынин кого-то арестовывал, кого-то догонял, но все это напоминало попытки ложкой вычерпать море. На место одного преступника приходило десять новых. Многие из коллег Дынина давно опустили руки и постарались поудобнее пристроиться к новому миру, где правили деньги.

Дынин был равнодушен к деньгам.

Однако оптимизма у него становилось все меньше, особенно когда он не мог понять, на чьей он стороне. Взять хотя бы последнее дело. Оно не вызывало у Дынина особенного энтузиазма, на Шапошникова, пострадавшего от рук каких-то отморозков, ему было совершенно наплевать. У него имелись очень большие сомнения по поводу того, каким способом этот уважаемый ныне человек сколотил свои капиталы.

Он не верил, когда в газетах писали, будто вчерашние махинаторы и бандиты могут остепениться и направить свои усилия на пользу Отечества. Скорее уж они Отечество перекроят так, чтобы оно приносило им пользу. И то, что появляются преступники пострашнее Шапошникова, не признающие никаких правил, закономерное явление. Зло плодит зло.

Но философия тут была бессильна. Факт убийства был налицо, и убийцы должны быть наказаны – выбора не было.

Дынин понимал это, может быть, лучше, чем кто бы то ни было. Поэтому сегодня он и был здесь, хотя никакого желания напрягаться в такой безоблачный теплый денек не испытывал.

Дымя сигаретой, Дынин неспешно двинулся ко входу в главный корпус. «Пожалуй, стоило погладить сегодня брюки», – подумал он. Последнее время он совсем махнул на себя рукой. И курить он стал безобразно много, хотя врачи говорят, что это ужасно вредно, теперь даже на пачках стали писать.

Может быть, действительно вредно? Недаром стало иногда пощипывать сердце, будто кто-то в груди орудовал острой настырной иголкой, и в животе по ночам вдруг начинало печь. Становилось так жарко, что Дынин просыпался, утирал выступивший на лбу пот и шел курить, надеясь, что боль утихнет. Иной раз помогало, когда перехватывал чего-нибудь – молока или чая с хлебом. Но в этом отношении Дынин был нерадив, и его холодильник слишком часто оставался пустым.