Пластуны. Золото плавней

Выпрямив спину и блеснув своим орлиным взглядом, он тут же запел:

Ой на гори тай женци жнуть,

А попид горою яром-долиною казаки йдуть

Гей долиною, гей широкою казаки йдуть!

Попереду Дорошенко веде свое вийсько,

Вийсько запоризьке хорошенько,

Гей долиною, гей широкою хорошенько!

Посереду пан хоpунжий, пид ним кониченько,

Пид ним воpоненький сильно дужий,

Гей долиною гей широкою сильно дужий!

А позаду Сагайдачний, що проминяв жинку

На тютюн та люльку, необачний,

Гей долиною, гей широкою, необачний!

Гей вернися, Сагайдачний,

Вiзьми свою жинку, виддай тютюн-люльку, необачний,

Гей долиною гей широкою, необачний!

З жинкою в походи не возиться,

А тютюн та люлька казаку в дорози знадобиться!

Гей долиною, гей широкою, знадобиться!

Гей хто в лиси отзовися,

Та викришем вогню, та затягнем люльку, не журися!

Гей долиною, гей широкою, не журися!

Согнали старики грусть-кручину с души.

Побалакали за свою лихую казацкую молодость. Словно вновь оказались верхом на боевых конях и с пиками наперевес наметом шли своей знаменитой казачьей лавой на врага. Из огня да в полымя и обратно. Такова суровая, но вольная жизнь казаков. Детей привольной степи.

Солнце катилось к вершинам дальних гор, сменяя полуденный зной на приятную легкую прохладу приближающегося вечера. Старики стали прощаться и расходиться по своим хатам. Станица продолжала жить своей размеренной жизнью. «Казак живэ не тем, шо е, а тем, шо будэ».

3.3

Марийка не спешила покинуть бричку – легкую конную повозку, использовавшуюся для перевозки людей и грузов.

Кони, кровь чуя, фыркали, переступали с ноги на ногу, но с места не сдвигались – приучены, – оставаясь в тени деревьев. Кузьмич, восседая на кожаном сиденье, горбился и трубку курил, не прогоняя. Взгляд казака цепко осматривал местность, и хоть закончилось все давно, просчитывал он чужую засаду, обдумывал действия.

Вон там, под деревом, где сейчас люди толпились, и началось все. Как в подтверждение, кто-то из баб заголосил, и два дюжих примака, подхватив с двух сторон окровавленное тело в исподнем, поволокли убиенного к телеге.

«Михайло», – подумал Кузьмич и затянулся, щурясь от едкого дыма. Кони снова заволновались, и бричка дернулась, но не сдвинулась с места. «Отпел, значит, свое. И за парубками не уследил». Не было злости и гнева в мыслях простых. Смотрел казак на мостки, на корзины перевернутые. Не видел белья, но не удивился, и уплыть могло, и черкесы могли забрать.