На счастье

Давид к ее вопросу остался безучастным, будто не услышал, потому что находится не здесь.

Какое-то нехорошее чувство забралось внутрь, и всю веселость, радость и хорошее настроение ледяной водой смыло. Стало страшно. Не за себя, а за него. Характер у друга был непростой, и порой он мог выйти из себя до такой степени, что сбивал костяшки пальцев в кровь, круша все вокруг. Но хуже было, когда оставался вот таким. Спокойным, сдержанным, но на грани. Когда принимал важное решение и больше от него не отступал.

Холодная ярость в глазах и бешенство, заметное по сжатым в кулаки рукам.

Другим все равно, им пофиг. Но ей… он важен для нее, близок. И когда он в таком состоянии, значит, что-то случилось.

Тогда почему он ей не говорит? Еще пару дней назад все было нормально, а теперь…?!

Она тронула его за руку, привлекая к себе его внимание, и задохнулась под этим яростным взглядом: показалось, что именно она, именно ее появление вызвало в нем такую бурю.

У нее руки похолодели, в сердце что-то будто сломалось, и оно начало биться с перебоями.

Ксюша задохнулась. Задохнулась от той боли, что увидела в глубине серо-зеленых глаз. Будто он впервые не смог ее спрятать. То, что его изнутри грызло, убивало.

Она отдернула руку, словно ошпарившись о кипяток, а Давид на этот ее жест скривил в непривычно насмешливой улыбке губы. В насмешке над самим собой.

Он резко наклонился к ней, прижался своими губами к ее губам, в жадном и скупом поцелуе.

– Прости за это, малыш, – погладил ее по щеке, стирая откуда ни возьмись появившиеся слезы, – Родители в порядке, ссорятся, а потом мирятся.

Все, как всегда. Отец снова предложил продолжить учебу в Англии…

Ксюша сидела молча, затаив дыхание и сдерживая слезы. Отошли на второй план замолчавшие друзья, обслуживающий персонал. Весь мир перестал существовать. Все мироздание сосредоточилось сейчас между ними. Давид уходил. Отпускал ее. И ее просил сделать то же самое.

Она теряла единственного друга. Обязана была потерять, потому что только сейчас он позволил ей увидеть правду.

Правду о той боли, что столько лет она причиняла ему своей слепотой, своим невниманием и непониманием его чувств.

Боже! Она мысленно взмолилась, просила сил и мужества не наделать глупостей.

Ком стоял в горле, Ксюша не могла выговорить ни слова. Боль пожирала сердце. Вина давила на грудь, мешая сделать хоть один полноценный вдох.

–… и я соглашусь.

Его слова врываются в ее сознание. И она понимает, что не остановит Давида.