Американские боги

Значит, я, по-твоему, ребенок? Ну хорошо, пусть я ребенок – тем более не вижу ничего в твоей пустой болтовне, что касалось бы меня лично!

И снова поле зрения Тени рассыпалось на части: он видел перед собой старуху с лицом, по которому возраст и разочарования прошлись от души и оставили глубокую сеть морщин, но за ней угадывался другой, куда более мощный образ – обнаженная женщина с кожей черной, как новая кожаная куртка, и с губами и языком красными, как артериальная кровь. Вокруг шеи у нее висело ожерелье из человеческих черепов; рук у нее было великое множество, и в каждой – либо нож, либо меч, либо отрубленная голова.

– Я вовсе не называл тебя ребенком, Мама-джи, – примирительным тоном сказал Среда. – Но очевидно же, что…

– Единственное, что здесь очевидно, – сказала старуха, ткнув в сторону Среды пальцем (из-за спины у нее, сквозь нее и поверх нее, параллельным жестом завис огромный черный палец с бритвенно-острым ногтем), – так это твоя жажда славы. Мы долго жили в мире, в этой новой стране.

Я согласна, что некоторым из нас приходится хуже, чем прочим. Я на жизнь не жалуюсь. Дома, в Индии, есть одно из моих воплощений, у которого жизнь сейчас куда слаще моей, – ну и пусть. Я завидовать не привыкла. Я видела, как рождаются новые боги, и падение их я наблюдала тоже. – Ее рука упала и повисла вдоль туловища. Тень заметил, как на нее смотрели другие боги: во взглядах – смесь уважения, удивления и замешательства. – Буквально миг тому назад в этой стране молились на железные дороги. А теперь о чугунных богах забыли так же прочно, как об охотниках за изумрудами…

– Давай ближе к делу, Мама-джи, – сказал Среда.

– К делу? – Ноздри у нее затрепетали, а уголки рта опустились вниз. – Я хочу сказать – хотя я не более чем ребенок, это очевидно, – я хочу сказать, что нам нужно выждать время. Не нужно ничего делать. Откуда в нас эта уверенность, что они хотят нам зла?

– И тот же самый совет ты дашь нам тогда, когда они заявятся к тебе ночью, чтобы убить тебя или похитить?

Это предположение явно позабавило ее.

Надменное выражение проступило сразу через все черты ее лица: губы, брови, крылья носа.

– Пусть только попробуют, – процедила она. – Изловить меня им будет нелегко, а убить – и того труднее.

Сидевший рядом с ней приземистый и широкоплечий молодой человек прочистил горло, привлекая к себе внимание, а потом сказал густым раскатистым голосом:

– Послушай, Отец Всех, мой народ живет вполне себе ничего.