Единственная Джун

Парк Мак-Кинли находится всего в нескольких кварталах, и Джун частенько ездила туда на велосипеде, когда позволяла погода. Иногда я катался вместе с ней. Даже когда мои школьные друзья были на вечеринках, общались, тусовались, я был на детской площадке с Джун: бросал мяч в корзину, катался на роликах или перебрасывал мяч туда-сюда.

Впрочем, так было всегда.

Когда она зовет меня – я тут. Если я ей нужен, я всегда рядом.

Я был тем самым парнем, кто пропустил школьный бал выпускников, потому что он совпал с танцевальным конкурсом Джун.

Я громче всех болел на трибунах, когда ее команда заняла первое место в региональном дивизионе.

Я был тем самым парнем, кто пригласил ее на мороженое, чтобы отпраздновать тот вечер, а потом пошел с ней в парк, где мы сидели на качелях и вместе пели «Выше радуги» под звездным небом.

И это я все еще пою ей колыбельные.

И буду петь, пока она их не перерастет.

У меня колотится сердце, когда я набираю скорость, уворачиваясь от грязи и слякоти, летящей от проносящихся мимо машин.

Где же ты, черт возьми, Джунбаг?

Проклятие, она же прекрасно знает, что нельзя просто так уходить посреди метели.

Но ей двенадцать, а двенадцатилетние дети, полагаю, не всегда думают о последствиях.

Да и не все взрослые тоже.

Я пробираюсь по слою снега, пока не сворачиваю влево и не следую к входу в парк. Когда я огибаю угол, то прохожу мимо гигантской снежной насыпи, где катаются на санках, а также мимо скопления визжащих детей и укутанных родителей…

Я вижу ее.

Я вижу ее. Я нашел ее. Она в порядке.

Джунбаг.

У нее обветрились щеки, длинные светло-каштановые волосы развеваются в разные стороны. На ее голове надеты теплые наушники. Она отряхивает снег с голубого зимнего комбинезона, наблюдая, как группа детей бросает камни на замерзший пруд.

Бабушка купила ей такой же комбинезон в фиолетовом цвете на день рождения… но Джун знает, что я ненавижу фиолетовый.

Поэтому она упросила маму отвести ее в магазин, чтобы поменять его на другой цвет.

От одного только вида ее в том комбинезоне у меня сжалось все внутри.

Я делаю паузу, чтобы перевести дух, а затем наклоняюсь, упираясь руками в колени.

Облегчение от того, что она жива и здорова, до боли переполняет меня.

Но это облегчение быстро сменяется тревогой, когда я замечаю, кто эти другие дети – или, точнее, не дети. Вокруг нее группа восемнадцатилетних подростков – большинство из них отвратительны.

Один из них – худший из худших.