Последний рыцарь короля

Я поднялась навстречу и опустилась перед ним на колени, целуя ему руки, неожиданно и очень к месту растрогавшись от неопривычных для меня действий, даже смогла пролить слезу, что привело отца Джакомо в умиление. Он поднял меня и по-отечески тепло расцеловал. Кажется, он действительно любил донну Анну, и на мгновение мне стало стыдно за весь этот спектакль, который я только что разыграла.

– Простите, святой отец, – вдруг вырвалось у меня, – ибо я согрешила.

– В чем же твой проступок, дочь моя? – ласково спросил отец Джакомо, и я прикусила себе язык.

Зачем я вообще произнесла эту глупую фразу? Но слово не воробей, посему пришлось отпустить ему вдогонку еще пару птиц.

– Клементина погибла, спасая меня, – ляпнула я первое, что пришло в голову. – Я виновата в ее гибели.

– Пусть это не тревожит тебя, Анна, ты не виновата. На то была воля Бога, нашего Господа, который решил, что ты должна жить дальше, чтобы продолжить служение Богу на земле, в то время как сестра будет молиться за тебя на небесах.

Отец Джакомо был одним из тех, кого я называю добрыми старичками: седой, маленький, худенький, но крепкий, с добрыми морщинками и усталыми, лучистыми глазами. Его седые брови торчали пучками в разные стороны, похожие на двух ежиков. В целом он был очень душевным, нежным человеком, к которому я довольно быстро привязалась. Отец Джакомо не был похож на большинство средневековых людей, которые погрязли в страхе перед смертным грехом, мучениями после смерти, не был таким негибким и холодным, какими были остальные.

Он словно смотрел вперед и видел только хорошее, искал хорошее в людях. Он был на шаг впереди остальных пастырей, потому что не запугивал и не угрожал, не требовал, а советовал и предлагал. Я очень скоро поняла, насколько мудро поступил Герцог, взяв его с нами в поездку, – если бы вместо отца Джакомо меня исповедовал кто-нибудь другой, я бы прослыла скорее еретичкой, чем благочестивой донной.

По заданию Герцога я часто приглашала отца Джакомо на прогулки, и мы гуляли по городу вдвоем: он, прячущий руки в рукава своей коричневой скромной рясы, подпоясанной поясом, и я, одетая по последней моде XIII века, с длинным шлейфом и ненавистным мне головным убором, в котором больше была похожа на монашку.

Герцог однажды сказал, что такие головные уборы действительно станут впоследствии носить только монашки и дамы в трауре и что называться они будут манишками.