Последний рыцарь короля

Она была молода, но у нее уже не было половины зубов, красные глаза с тонкими белесыми ресницами гноились, грязные волосы выбивались из-под чепца. Ребенок продолжал надрываться, я не выдержала и, наклонившись к женщине, взяла ребенка на руки. Собрина испуганно замерла, и по молчанию, воцарившемуся вокруг, я поняла, что совершила ошибку. Зато ребенок тоже умолк, удивленно глядя на меня, хотя я не была уверена, видят ли новорожденные. Тряпки, в которые он был завернут, не отличались чистотой, и, присмотревшись к ребенку, я заметила вшей у него в голове.

– Донна Анна, что вы делаете? – нашел в себе силы отец Джакомо.

– Успокаиваю ребенка, – ответила я. – Вы заметили, святой отец, бедняжка весь овшивел. – Вши уже крепко обосновались в жиденьких волосиках малыша, я сбрасывала целые колонии из яиц, а малыша эта процедура, похоже, забавляла, потому что он издал нечто похожее на радостное восклицание.

– Он такой худенький, – ответила я, с сожалением глядя на ребенка.

 – Отец Джакомо, вы сможете проследить за тем, чтобы ему купили пеленки и колыбель?

– Колыбель-то зачем? – спросил он. – Они все спят здесь в углу.

– Мне кажется, что так будет теплее. Одеяла, кровать для родителей, все, что возможно на эти деньги, – я протянула мешок священнику.

– Но, донна, – попытался возразить он, – вы же хотели разделить эти деньги еще на две семьи.

– О них я позабочусь позже, – качая младенца, но стараясь не прижимать его к себе слишком близко, сказала я.

 – Вот, – я передала младенца Собрине и сняла с себя плащ, – пусть пока накрывают его этим. Так ребенку будет теплее.

– Донна! – священник на миг посмотрел на меня с нежностью, затем передал плащ Собрине, переведя ей мои слова. Собрина снова заговорила, пылко выражая благодарность.

– Анна! – вдруг подняв ребенка перед собой, сказала она. – Я назову ее Анна.

Мне стоило большого труда избавиться от горячечной благодарности Собрины и распрощаться.

Еще больше труда стоило пробиться сквозь толпу бедняков, которая ждала на улице. Они бежали за нами, окружали, кричали, жаловались, просили, клянчили. Женщины показывали своих детей, больные демонстрировали болячки, и все это скопище нищих преследовало нас, пока мы чуть ли не бегом вышли из квартала.

Я зареклась когда-либо повторять подобный поход и до отъезда из Неаполя сидела дома, как мышка, послушно зубря французский и правила этикета.