Зло вчерашнего дня

 – Еще в школе менял девчонок, как модные тогда рубашки «бобочка» на шнуровке.

– Ну, в школе – понятно, – согласилась Валерия, – бунт молодых гормонов. Но сейчас… Сосуды, больные ноги, печень…

– Видите ли, Валерия Степановна, для этих дел печень – не самое главное, – объявила с молодой прямотой Катерина. – Лишь бы другой орган работал.

– Катя, как тебе не стыдно! – ужаснулась Марианна. – Что ты такое говоришь! Да как у тебя язык…

– Так вы же, Марианна Лаврентьевна, сами – за науку! – удивилась Катерина.

 – А по науке непорочное зачатие абсолютно невозможно.

Марианна поджала губы и обиженно замолчала.

– Ладно, уговорили, пойду в сад, разгоню этот семинар на свежем воздухе, – заявила Люся. – Отцу и впрямь давно пора в тепло.

Викентий Модестович с видимой неохотой последовал за дочерью. Так заключенные бредут с прогулки обратно в камеру. Однако, взглянув в окно, Ангелина с изумлением заметила, что нынче «дед Викеша» идет по дорожке по-другому, чем прежде.

Теперь он держал спину непривычно прямо, да еще и поддерживал под худой локоток непрерывно щебечущую Серафиму.

– Чудны дела Твои, Господи, – пробормотала она, с опаской взглянув на Марианну, – прямо как в Библии: «Встань и иди!»

– Никакого чуда, обычный выброс в кровь мужского гормона тестостерона, – как на лекции, пояснила Марианна. Она, разумеется, тоже с интересом наблюдала сцену за окном, но выводы, как всегда, сделала сугубо материалистические.

– Вот дед дает! – восхитилась Катерина.

 – Настоящий фанфарон, ну прям как наши престарелые кинозвезды! Того гляди, родит кого-нибудь к восьмидесяти! Во прикольно будет!

Раздался звон посуды. Это Валерия, ожесточенно намывавшая тарелки, уронила одну из них на каменный пол.

Ночь упала на дом, как темный платок на клетку с птицами, чтобы всего через пару часов растаять, сбросить плотную ткань под натиском первых робких солнечных лучей. Хозяйка привычно распихала гостей по комнатам, разнесла им постельное белье, и на даче воцарилась хрупкая тишина.

Впрочем, абсолютной тишины в особняке не бывало никогда. Ночной дом жил, дышал, звучал со скрипом и присвистом, словно старая рассохшаяся фисгармония.

Наверху мощно и сильно, как самая большая труба органа, храпел хозяин – Викентий Модестович. Его могучий львиный рык вырывался за стены дома и разносился далеко вокруг, словно во дворе остановился бродячий зверинец.