Алые паруса бабушки Ассоль

Ну как? Не разочарованы?

– Что ты такое рассказываешь, Моня?! – возмутилась матушка.

– Но они же хотели узнать страшную тайну! Надеюсь, я оправдал их ожидания. Помните, юный греческий бог – никакой стрижки до свадьбы!

– Ты все выдумал? – Матушка улыбнулась и легонько толкнула дядино плечо своим.

– Детям врать нельзя. Можно чего-то недоговаривать в силу неразвитости их мышления. А врать нельзя.

Шофер Павел Игнатьевич приподнял голову и подтвердил:

– Детям врать нельзя!

Дядя Моня встал, собираясь уходить.

– Минуточку! – Я подъехал поближе к столу и показал на фотографии: – Странные похороны за оградой кладбища. Почему ее не захоронили рядом с мужем?

Дядя Моня, опершись о стол, со старческой невозмутимостью поднял сначала правую ногу, затем – левую, и ждал, когда присевшая рядом матушка поможет его ступням попасть в ботинки, а потом завяжет шнурки. Он ответил, когда матушка встала и погрозила кулаком в мою сторону.

– Эта информация, молодой человек, пока вам недоступна в силу малого возраста.

– Вы вообще на чьей стороне? – спросил Кортик. – Кто-нибудь извинился перед вдовой за лагеря?

– А вот это не обсуждается в силу неразвитости вашего мышления, юные пионэры.

Кортик в греческой тунике, в сандалиях с переплетенными на икрах веревками, с огромным луком через плечо и длинной стрелой в руке (этой стрелой да из такого лука можно было сразу насадить, как на шомпол, полдюжины желающих подставить свое сердце Амуру) произвел на свадьбе фурор.

Через месяц после нашей беседы с дядей Моней пустующий дом напротив, обложенный черным камнем, заселили. Новый жилец оказался невысоким приземистым немцем с обширной плешью от лба до затылка и в круглых очках на небольшом остром носу. Его пухлый рот всегда был в положении готовности к чмоку, отчего щеки казались втянутыми.

– Почему ты решила, что он немец? – спросил я у матушки.

– Ты видел его жилетку? Нет, ты видел его жилетку? А не видел, так и не говори ничего! Такие жилетки носят только одесские евреи и обрусевшие немцы.

Вы уже-таки поняли, что моя матушка была одесской еврейкой?

– А может быть, он одесский еврей? – поддел я ее.

– С такой жиденькой шевелюрой в пятьдесят восемь лет? Я тебя умоляю! Немец из Кёнигсберга.