Наследие

 – Она потрогала пальцем припухлость под глазом. – И много детей с рукой в гипсе. И можешь, черт побери, не сомневаться, что, когда будет возможность, я не буду молчать об этом.

И Лина ушла в праведном гневе, потому что верила в свою правоту. Но к этому гневу примешивалась досада, вызванная сомнением: а вдруг она все же не совсем права?

Через час Эдриен стояла на крыльце, глядя вслед уезжающим матери и Мими.

– Он всех побил из-за меня, и она теперь не хочет, чтобы я была с ней.

Дуом с высоты своего заметного роста нагнулся, ласково положил руки на плечи девочке, посмотрел ей в глаза.

– Это не так. Ты тут ни в чем не виновата, и мама оставила тебя у нас просто потому, что будет очень занята.

– Она всегда занята. Все равно за мной смотрит Мими.

– Мы все думали, что тебе приятно будет у нас провести лето. – София погладила Эдриен по голове. – Если через… ну, скажем, неделю, тебе не понравится, мы с Поупи сами отвезем тебя в Нью-Йорк.

– Сами отвезете?

– Обещаю. Но на неделю у нас останется самая любимая из наших внучек.

Эдриен слегка улыбнулась:

– Я ваша единственная внучка.

– И все равно самая любимая. А если тебе у нас понравится, твой деда тебя научит делать равиоли, а я научу делать тирамису.

– Но у тебя будут обязанности. – Дуом погладил ей нос пальцем. – Кормить собак, помогать в саду.

– Вы знаете, что мне нравится это делать, когда я приезжаю. Это не обязанности.

– Приятная работа все равно работа.

– А можно мне будет поехать с тобой на работу и посмотреть, как ты швыряешь тесто для пиццы?

– На этот раз я тебя научу это тесто швырять.

– Окей!

Когда она побежала в дом, Дуом выпрямился. Вздохнул.

– Дети – народ устойчивый. Все с ней будет нормально.

– С ней – да. Но Лине это время никогда не вернуть. Ладно уж. – София погладила Дуома по щеке. – Ты ей слишком много конфет не покупай.

– Я куплю ровно сколько надо.

Райлан Уэллс сидел за столиком в «Риццоз» и делал эту дурацкую домашнюю работу. Как он понимал, у него «домашняя работа» и без того есть – которую дома поручают, так почему бы этой школьной работе не оставаться в этой дурацкой школе? В свои десять лет Райлан часто удивлялся и недоумевал, глядя на взрослый мир и на правила, установленные для детей.

Математику он уже сделал: это было просто, потому что в ней есть смысл.