За гранью разумного

 – Это было зверское убийство.

Нацист поправил очки.

– Я припоминаю, – сказал он. – Помню, как мне вырывали ногти на ногах и резали бритвой. Странно, но я совсем не помню боли.

– Говорят, ты согласился взять на себя убийства двадцатилетней давности. Хотя я не знаю даже о чем речь собственно.

– Меня сломали, – задумчиво произнес нацист. – Там любой сознается, в чем бы его ни обвинили. Вопрос лишь во времени. Ты либо сразу подпишешься, либо позже. Но ты подпишешься, даже в убийстве собственной матери. Лишь бы от тебя отстали.

– Страшно представить.

– Если умирать за идею, то не страшно. Я был к этому готов, в принципе. Я лишь хотел сделать лучше и чище это обреченное государство без будущего.

– Но фото жуткие.

– Фото? Какие еще фото?

– Не имею понятия, как они просочились в интернет, но они действительно есть. Возможно, тот, кто делал эти фото, намеренно опубликовал их.

– Покажи, – мужчина поднялся с дивана и направился к письменному столу, где стоял мой компьютер. – Я слабо в это верю.

Подделать могут все что угодно.

Я включил ноутбук и вышел в интернет. На одном из сайтов я наткнулся на статью о самоубийстве одного из самых активных участников радикальных неонацистских движений и открыл снимки. Ткач мгновенно побледнел, увидев себя лежащим на тюремной койке с удавкой на шее и безжизненным лицом.

– Узнаю цвет этих стен, – сказал он, нарушив минутную тишину. – Узнаю койку. Узнаю… себя.

– Извини, я думал ты, в курсе того что… с тобой произошло.

– Значит так все и случилось, – произнес нацист глядя в пустоту и задумавшись еще сильнее.

 – Так и закончилась моя жизнь, в сырых стенах одиночной камеры. Ты погляди, – нацист пригляделся к очередному ужасающему снимку, – эти уроды и зубы мне выдирали. Видишь? На полу.

Ткач провел большим пальцем по передним зубам. Они были на месте. Да и в целом на нем не было тех страшных увечий, что были причинены радикалу во время нечеловеческих пыток, которых он не пережил.

– Погляди, – сказал я нацисту, указывая на снимок, где его нога была свернута в неестественном положении.

 – Ты помнишь, как это случилось?

– Я ударил своей ногой о койку, когда меня душили, и сломал берцовую кость.

– Ты начинаешь вспоминать.

– Да.

– Можешь рассказать все подробности той ночи? – спросил я мертвого нациста, сгорая от нетерпения услышать то, что больше никому не суждено услышать. Во всяком случае, ни здесь, ни среди живых. – Если вдруг тебе неприятно об этом вспоминать, тогда не нужно.