Весточка с той стороны

Никита присел на краешек кровати и, поцеловав её в висок, шепнул на ухо: «Нет, спи».

Остаток ночи он и Настя продежурили у реанимационного отделения, где лежал Иска (так звала его Настя), наверное, весь уже утыканный трубками, через которые его пичкали лекарствами. Никита понимал, что к Искандеру их не пустят, но Настя ведь надеялась. Он как мог успокаивал её, хотя правильных и нужных слов подобрать так и не получилось.

Под утро выяснилось, что другу требуется срочная операция. После утомительного ожидания, спустя четыре часа, когда Байков разговаривал с уставшим хирургом, неумело скрывавшим за обилием медицинских терминов профессиональное равнодушие, Настя потеряла сознание.

Медики, конечно же, привели её в чувство: нашатырный спирт разве что покойника не поднимет. Она в голос, – иногда заходясь слезами, как ребёнок, – рыдала, спрятав лицо у него на груди, да так, что под белым медицинским халатом намокла его рубашка.

И плакала потом всё время. И в этот день смерти, уместившийся в один длинный скорбный час.

И весь следующий, полный малоприятных, но необходимых забот: когда она вместе с ним, несмотря на его протесты, поехала в морг, где им поначалу некий безликий медицинский работник, – беззлобный, в сущности, человек, – отказался выдать Искандера, так как ни Настя, ни тем более Байков не состояли с ним в родстве.

И она всё плакала и плакала, только теперь уже беззвучно. И когда в квартире ждали какого-то Даурена Жабишева, дальнего родственника Искандера, – других ведь у него не было, – чтобы уже вместе с ним поехать в морг и, подписав письменный отказ от вскрытия, забрать тело.

«Откуда у женщин столько слёз?» – невесело тогда думал Байков. И если он и был морально опустошён, то Настя устала, должно быть, просто нечеловечески.

Со времени их знакомства, – понятное дело, через Искандера, – Никита видел её всегда счастливой и жизнерадостной, словно она только-только встретила и полюбила его друга, хотя жила вместе с ним уже без малого три года. Для Искандера это был рекорд личных отношений.

И видеть её такой – несчастной, убитой горем – больно. Тяжко. Невыносимо.

Айкерим подошла к Насте, обняла её и поцеловала. Глаза его любимой наполнились слезами. А Настя теперь не плакала, просто молчала. И именно это молчание, когда все вокруг готовы пустить слезу, настоящую или притворную, помогло Никите прочувствовать вполне очевидное: как же Настя сильно любит Искандера.

Байков поправил себя. Теперь ведь надо говорить это так: «любила».