Астана-Анталья

Тот же взирал на нее печальными глазами, отвлекшись на большого мотылька, атакующего яркую лампу в круглом абажуре, освещающую околоресторанную окрестность.

Созерцание мотылька подвигло Башлина на философичность.

– Вот так и мы, люди, – поманят нас золотистым пламенем монет ли, славы ли, роскошной жизни, короче говоря, тем самым библейским тельцом, и сломя голову бросаемся за непостижимой химерой.

– Почему же непостижимой? – вставил реплику Оспан, как всегда все делающий добросовестно. Попросила Линда поучаствовать в диалоге, ну вот, он в меру сил и старается.

– Потому что, молодой человек, нет предела человеческим желаниям! Матанализ изучали в институте? Знаете, есть такие последовательности, у которых есть конечный предел, а есть такие, у которых предел равен бесконечности, плюс там или минус. А у людей всегда так. Не удается загнать их в границы.

Все трое задумчиво поглядели на бабочку, явившуюся яркой иллюстрацией на редкость оригинальной мысли Башлина.

«Так дело не пойдет», – подумала Линда.

Некоторое количество градусов, запущенное в кровь Башлиным, явно тянули его на лирику. Да и недавняя смерть непосредственного начальника тоже сбивала с пути прагматизма и железной логики свершений. Отец, казалось бы, тоже свершал, свершал, а как закончил? Эх, юдоль ты человеческая…

– Расскажите, пожалуйста, Семен Павлович, о том дне в Памуккале, который вы провели, ну, с моим отцом, – Линда прекрасно говорила по-русски, но, волнуясь, все-таки сбивалась, и еще имя «Семен» в ее устах звучало как «Семион», но это лишь придавало лишнего шарма ее речи.

– Я не раз бывал в Турции, – отвечал «Семион» Павлович, – но вот в бассейне Клеопатры никогда не купался. Как оказалось, и Марат Камаев тоже. А Джон Кардвелл там бывал, и решил стать нашим гидом. Вы же знаете, что у Камаева с Джоном были небольшие разногласия. И, видимо, Джон решил устроить небольшой тимбилдинг нашего руководящего костяка.

«Как он сразу о конфликте Камаева с отцом вспомнил, – пронеслось в голове Линды, – и не пьян он нисколько, а лишь притворяется.

Как бы в ответ на ее мысли, Башлин продолжил:

– А я же вообще человек до ужаса не конфликтный, я всегда за сгладить, ступить острые углы, если так можно выразиться. Вон за эти усы меня почтальоном Печкиным прозвали, я же знаю, но и на это не сержусь. Тем более, человек я в этом коллективе пришлый, да еще и из России, так что мне незачем в чужой монастырь со своим уставом соваться.