Чужая кровь

Лидочка тоже облачилась в халатик, причем не менее откровенный, чем платье, которые мы все сегодня созерцали. Она неспешно расчесывала перед трельяжем свои волосы плебейского, на мой взгляд, цвета «красное дерево», достойного лишь продавщицы деревенского сельмага.

Черепашьи веки Деда были блаженно полуприкрыты, но, едва я вошла, он зыркнул из-под них на меня на удивление острым взглядом, а потом вовсе закрыл глаза и капризно произнес:

– Че-то продуло меня, Елена. Ты в столовой завтра окна так не распахивай.

Не хватало еще на свой юбилей в соплях как в шелках расхаживать.

Вот ведь паразит старый! Он тут мне еще зубы будет заговаривать пытаться!

Я повернулась к Лидочке и коротко приказала:

– Выйди.

Однако та высокомерно посмотрела на меня и процедила:

– Я вам не прислуга какая, чтобы меня отсылать. Я невеста Федора Семеновича. Теперь все, что касается его, касается и меня.

А Дед важно кивнул: да, мол, так и есть.

Я едва не обалдела от такой наглости. Ах, вон как! Придется напомнить, кто тут главный.

Разглядывая свои ногти, я скучающим тоном произнесла:

– Ну, Дед, раз ты хочешь, чтобы Лидочка была в курсе всех твоих дел, – слово «всех» я произнесла с многозначительным нажимом, – тогда, конечно, пусть она остается. Я как раз хотела поговорить о делах прошлых.

Слово «прошлых» я снова подчеркнула, и Дед, поняв намек и прошив меня злобным взглядом, недовольно рявкнул наглой молодухе:

– Пойди погуляй.

Лидочка оскорбленно фыркнула и вылетела из комнаты, хлопнув на прощание дверью.

Прежде чем начать разговор, я подошла к двери и резко распахнула ее. Так и есть! Не ожидавшая этого медсестра, пытающаяся нас подслушать, обалдело воззрилась на меня и отскочила назад.

– А ну брысь, – брезгливо бросила я.

Стоя в дверном проеме, я проводила нахалку глазами, пока не убедилась, что «невеста» с оскорбленным видом спускается на первый этаж. Опять, небось, на кухню направилась: Фрося жаловалась мне, что эта девица, не дожидаясь ужина, всю вторую половину дня так и крутилась возле холодильника и все таскала и таскала оттуда еду.

В детстве, что ли, ее недокормили? Или ей нужна двойная порция, чтобы поддерживать пышность в своих телесах? Да что с нее взять? Плебейка есть плебейка. Никакого воспитания. Одна борзота.

Покрепче прикрыв дверь, я повернулась к Деду:

– А теперь объясни, почему ты аннулировал свое завещание.

– Какое завещание? – поднял брови Дед.