Погоня за ветром

Лев почти не слушал, он то бросал недобрый взгляд на золотистую бороду дяди Василька, то на перепуганного, нахохлившегося Шварна («Тоже мне, князь!»), то на самодовольное, густо набеленное, миловидное лицо мачехи («Муж на смертном одре, а она довольнёхонька!»).

Наконец, Лука замолчал.

– А теперь покиньте меня, – глухо прохрипел Даниил. – Останься ты один, брат мой Василько.

Сыновья и снохи, тихо шурша одеждами, вышли из палаты. Юная жена Мстислава, дочь половецкого хана Тегана, не выдержав, вдруг расплакалась.

Княгиня Добрава Юрьевна, супруга Василька, полная, статная жёнка лет пятидесяти, положила унизанную перстнями с самоцветами руку ей на плечо и стала шёпотом успокаивать.

– Чего ты, донюшка… – донеслись до ушей Льва её ласковые слова.

Князья с княгинями расположились в горнице. Шварн, медленно вышагивая вдоль стены, пробормотал:

– Чего-то долго они там, со стрыем[48 - Стрый – дядя со стороны отца.].

– А ты поди, постучись, – огрызнулся Лев.

 – Как-никак, старший топерича меж нами.

Шварн сильно смутился и, густо покраснев, отошёл к слюдяному окну.

«Что, не по тебе шапка? На чело давит?» – со злостью подумал Лев. В палате воцарилось молчание. Пятеро княгинь в чёрных платьях в ряд сели на скамьи напротив Льва с Мстиславом.

Возле Юраты расположилась юная жена Шварна, княгиня Альдона, тоже литвинка, дочь покойного князя Миндовга[49 - Миндовг (ум. в 1263 г.) – великий князь Литвы.]. Лев невольно засмотрелся на писаную красавицу.

У Альдоны были большие лучистые глаза, а уста такие, что придворный гусляр назвал их «сладкими, стойно[50 - Стойно – словно, будто.] мёд».

«Ну да на что она мне, девчонка сопливая!» – одёрнул себя Лев, глядя, как Альдона всхлипнула и поспешила вытереть платочком свой прелестный римский носик.

«Тоже мне, великая княгиня Галицкая и Холмская выискалась!» – Он вдруг тихо засмеялся, чем вызвал удивлённые и возмущённые взгляды княгинь.

Особенно вознегодовала жена Льва, Констанция, дочь венгерского короля Белы.

Худая, костистая, с пепельного цвета волосами, в которых пробивалась уже первая седина, она недовольно зашевелила ноздрями своего острого длинного носа и гневно осведомилась у мужа:

– Чему ты смеёшься? Твой отец умирает!

Лев опасливо завертел головой, уловил злую насмешку в глазах Юраты и, ничего не ответив, молча махнул рукой.

В горнице снова воцарилось тягостное молчание.