Немиров дол. Тень

Раздумывал долго, пока на крестовине одного, самого дальнего и самом большого, не заметил пыль. Его и потянул.

– Полегче возьми, – прозвучал за спиной ленивый голос, —по первости руки и с деревянным перетрудишь, завтра и держать его не сможешь, не то что биться.

Молодой яр с точно такой же как у Ратмира золотой косой вытащил небольшой клинок, не глядя подал Дарьяну. Сам взял похожий, подхватил один из круглых щитов, приставленных к стене, тоже не самый крупный, и вышел.

Заруба велел встать плугарю против Есения.

Переносица у кудрявого распухла сильнее, под глазами набрякли сизые мешки. Вчерашняя победа показалась Дарьяну лживой, украденной.

Сегодня пары стояли вразброс, общего сражения не намечалось. Перед началом поединков наставник огласил правила, известные наверняка всем, кроме Дарьяна: без разрешения на свободный бой увечащих ударов по голове и в пах не наносить. Камнями и землёй не швыряться.

Взгляд Есения был неуловим. От детских неумелых выпадов кудрявый без усилий отбивался.

Ещё легче – уворачивался. Хотя наколотить противнику синяков, или, скажем, нос разбить, мог бы запросто.

Такую возможность после вчерашнего поражения яр бы не упустил, непременно бы всем показал кто тут чего стоит. Но этот кудрявый из другого теста. Даже сейчас, с разбитым лицом, ему как-то удавалось хранить спокойное достоинство.

Наставник наконец гаркнул: «Мир!». Дарьян весь взмок от беспрестанного махания, тяжело дышал, как если бы в полдень пахал целину. Чёлка колола глаза острыми мокрыми прядями, а затёкшие на рукояти пальцы пришлось по одному разгибать другой рукой.

Есений же лишь утёр рукавом лоб, едва покрывшийся испариной.

– Прости за вчерашнее, – тихо буркнул Дарьян.

Есений внимательно на него посмотрел, промолчал.

Зато в следующем поединке заметно оживился, под противника начал подстраиваться, нарочно замедлялся, и тем давал время сориентироваться. Дарьян выдохнул с облегчением: извинение принято!

Заруба к ним не подходил, расхаживал меж ярами, ронял указания, крепко и коротко осаживал за ошибки.

Когда снова объявил мировую, все мечи тут же бессильно опустились.

– Я тебя помню, – сказал Есений так тихо, что Дарьян, уже всерьёз заподозривший у него врождённую немоту, едва расслышал.

Они ещё стояли на поляне. Не сговариваясь, оба решили переждать толкотню в ратном углу и сложить оружие позже. Дарьян в изумлении на Есения уставился, но тот лишь жал губы, давил улыбку, и, не торопясь, расшнуровывал наруч.