То, что вам не понравится

И не сказал ни слова, пока не заговорила я.

– Не молчи.

– Как скажешь. Можно войти?

– Конечно. Да.

– Ты не ждала меня?

– Не знаю точно, я ещё ничего не поняла.

– И в этом – всё очарование.

И в этом – всё очарование. Именно так, пока всё вокруг неясность – больше шарма.

Он вошёл в мой дом. Оглядывался осторожно, но так, будто уже был здесь. И казалось, что гостем была я, а не он. И я не знала, как себя вести и что делать. А он знал.

Я никогда не знала, как правильно себя подать. Всегда чувствовала скованность и боялась сделать что-то, что может показаться неправильным.

Я боялась. Боялась делать ошибки. Не хотела, чтобы обо мне думали плохо. Стремилась к идеалу. А выглядела застенчиво и жалко. Я вуалировала свои чувства, опасаясь, что меня могут понять превратно. Мало говорила, осторожничала со словами и следила за своими действиями. Меня нельзя было в чём-либо упрекнуть, но и мнения обо мне составить было трудно. Я забывалась. Стиралась из памяти.

Но в этот раз я старалась изо всех сил.

Старалась быть собой.

Мы молчали. Из-за меня. Я боялась сказать какую-нибудь глупость, а умных мыслей в голову не приходило. Я просто не знала, что говорить. Он улыбался. И отвечал тишиной на мою бессловесность.

– Ты любишь свет? – спросил он, а я замешкалась с ответом. Не поняла, что он имеет в виду. Он увидел моё замешательство и продолжил, указывая пальцем вверх, – свет. Во всех комнатах горит свет. И лампочки следят за нами.

Я скованно улыбнулась.

– Не знаю.

Так вышло, – я подумала о его словах. О лампочках, которые источают свет. Мы научились не замечать их, но они нас видят. Везде. Всегда.

– Да, следят. Странно.

Я сбилась с мыслей и отвечала невпопад, теряя слова. Это выглядело очень нелепо.

– Давай предоставим им делать свою работу, – сказал он, включая «ночники» и гася верхний свет. – Но пусть это будет не так явно.

Теперь свет не бил в глаза. Маленькие лампы выхватывали небольшие участки квартиры, делая их светлее. В углах залегла тень, а всё остальное плавало в растворённой темноте.

Рассеянный свет, и все грани смазались.

– Мы будем светотенью под пристальным вниманием электрических лучей, – его голос тоже был размыт. Потерял выражение и чёткость.

Он опять был странным. Как там, в кафе. Сначала был как образ, и только потом переменился, стал привычней для меня. Он менялся. Мог быть ненормальным и вполне обыкновенным, но всегда в нём присутствовал лёгкий налёт необычности.