Боже мой, какая прелесть!

– Машиной задавил, – тихо выговорил мой маленький гость и склонил голову.

– Машиной? – тупо повторила я.

– Да! – вскинулся ребенок. – Машиной! Своим «мерседесом»! А ты ему алиби дала!

Я сползла по перилам крыльца, села неловко полубоком и, прижимая к груди колкую розу, уставилась на мальчика.

Вот оно как, оказывается, бывает… Когда чужое горе не в баксы переводишь, а видишь воочию…

Тяжко это бывает. Невыносимо тяжко, неподъемно.

А мальчик продолжал кричать:

– Он много заплатил, да?! Машину тебе подарил?! Да?! Пашка мне сказал – его машина, гада этого! Тебе под дверь поставил! С розой! – и всхлипнул.

– Тише, тише, – запричитала я. – Успокойся, пойдем в дом…

– Да пошла ты, – дернул плечом мальчик, когда я попыталась до него дотронуться. – Ты… ты… знаешь, кто ты?!

– Я знаю, знаю, – приговаривала я и уже начинала думать о том, что решат соседи, услышав крики с моего двора. – Пойдем в дом… Ты умоешься, чаю выпьешь и все мне расскажешь…

– Да никуда я с тобой не пойду! Только в милицию!

– Ну, знаешь ли, – окрысилась я, – сиди здесь сколько влезет! А я пойду в дом.

Я встала, едва не потеряв левый шлепанец, поднялась по крыльцу и, пройдя в гостиную, оставила входную дверь открытой. Я знала, что мальчик никуда не уйдет – он приехал ко мне, за мной, – и пошла к плите, готовить то ли завтрак, то ли ужин. Ребенка надо накормить, а мне заняться делом. Иначе сяду в кресло и застыну в безнадежном ступоре.

Но ребенку нужна помощь. Не мне здоровой, сытой дуре! А ему, маленькому и уставшему.

Я должна стать стойкой и мудрой, как бы ни было на душе муторно и гадко. Должна стать взрослой и выдержанной. Я должна выяснить обстоятельства этого странного происшествия на трезвую голову.

…Когда в кастрюльке уже забулькала вода, я услышала за спиной шаги.

– Сардельки с яичницей будешь? – спросила и повернулась.

Мальчик дернул плечом. В доме врага не ем, говорил этот жест. Как Монте-Кристо, как народный мститель.

– Давай договоримся сразу, – спокойно, с интонацией любимого тренера Ирины Игоревны, проговорила я.

 – Ты ешь. И только после этого мы разговариваем.

Мальчик снова дернул плечом.

Так не пойдет. В бытность свою я закончила институт физкультуры – без отрыва от производства, – пару раз отбывала повинность на практике в спортивном клубе и школе и возраст одиннадцати – двенадцати лет считала самым трудным. Самым вредным, голосистым и строптивым.

Но это чистая биохимия. Возрастная ломка, а не характер.