Любой каприз за ваше сердце

 – Извините! Он не в себе!

– Чег-го? Ты мне еще и указ-зы давать будешь? – Миша попытался вернуться ко входу в бизнес-центр.

– Прекрати! Идем отсюда! – мне стоило огромных усилий тащить за собой это невменяемое тело.

– Берегите себя, Кристина! – до моих ушей долетело напутствие Александра.

Так стыдно мне не было никогда. И это дурацкое ощущение глодало изнутри, заставляло бежать все дальше и при этом тянуть за собой клянущего всех на свете Мишу. Разговаривать с ним сейчас не было никакого смысла. Да и желания тоже не было.

Всепоглощающее чувство моей больной любви сейчас оказалось забито раздражением и отвращением.

Так больше не может продолжаться. Это последняя капля. Раньше даже мысль о расставании приносила дикую боль, заставлявшую забыть о предательстве, закрыть глаза на проблемы, поверить в то, что человек может измениться. Но что я чувствовала сейчас при мысли о расставании? Облегчение. Болезненное облегчение.

8

Влажные пальцы, сжимавшие в руках смартфон, побелели от напряжения.

7:51, оповестили меня часы на ожившем экране. Итак, у меня осталось девять минут на размышления о дальнейших действиях. Хотя, на самом деле, особого выбора не было.

Моя пятая точка неудобно разместилась на так и не распакованном чемодане, примостившимся в душном и дурно пахнущем подъезде дома, где проживал мой второй биологический родитель. Словом «отец» или «папа» этого человека я не называла с того самого момента, как оборвалась мамина жизнь. И можно было бы назвать тысячи причин, по которым мой язык отказывался произносить это важное слово, но ворошить прошлое желание не было.

Главным сейчас было то, что этот человек часом ранее преспокойно выставил бездомную дочь за дверь, шепотом приговаривая:

– Кристин, ты взрослая девочка, можешь пожить в деревне или квартиру снять. Вещи твои мы, так и быть, у себя пока передержим. А моей Лесеньке рожать вот-вот. Ей сейчас спокойствие нужно, уединение. Постарайся понять нас, мы тебе очень рады, но жить с нами тебе никак нельзя.

Лесенькой звали новую молодую жену моего родителя, которая вполне годилась ему в дочери.

Эта дамочка управляла отцом как хотела, рыдала по поводу и без, и просто на дух не выносила меня по той причине, что квартира, в которой они проживали по документам на треть принадлежала мне. И я вполне могла бы разругаться с родственничками в пух и прах, въехать в свои законные пятнадцать метров, повесить замок на дверь, но… Но я слишком слабохарактерная для всех этих скандалов.