Создатель звезд

Однако еще позже, видимо испугавшись последствий материалистической культуры, гораздо более циничной и вопиющей, чем наша, самые индустриализированные народы начали снова обращаться к религии. Для естественных наук предусматривалось духовное основание. Старые церкви были заново освящены, и построено так много новых религиозных зданий, что скоро их стало столько же, сколько кинотеатров – у нас. И действительно, новые церкви постепенно впитали в себя кино и стали устраивать непрерывные показы картин, в которых были мастерски смешаны страстные оргии и духовная пропаганда.

Во время моего визита церкви уже восстановили всю свою былую власть. Радио, действительно, когда-то пыталось с ними соперничать, но они быстро поглотили и его. Они по-прежнему отказывались транслировать по радио непорочный союз, поддерживая свой престиж расхожим мнением, что непорочный союз слишком духовен, чтобы его можно было транслировать в эфире. Однако самые продвинутые священнослужители соглашались, что если когда-нибудь и будет установлена всемирная система «радиосчастья», то эту трудность можно будет преодолеть.

А коммунизм в это время утверждал свои антирелигиозные взгляды; однако в двух великих коммунистических странах официально установленная «антирелигия» сама становилась религией во всем, кроме названия. У нее были свои учреждения, свои служащие, свои ритуалы, своя мораль, своя система отпущения грехов, свои метафизические доктрины, которые, хотя и были в основе своей материалистическими, оказывались не в меньшей степени предрассудками. А запах божественности был заменен запахом пролетариата.

Религия тогда была настоящей силой в жизни всех этих народов. Но было в их вере что-то странное. В каком-то смысле она была искренней, даже благотворной: ведь во всех маленьких личных искушениях и самых очевидных и стереотипных моральных выборах «другие люди» были гораздо более последовательными, чем мы. Но я обнаружил, что типичный современный «другой» был добросовестным только в светских ситуациях, а истинной моральной чувствительности ему странно не хватало.

Так, хотя практическая щедрость и внешняя дружба встречались чаще, чем у нас, совершались самые дьявольские моральные преследования, причем абсолютно осознанно. Наиболее сентиментальные должны были всегда быть начеку. Глубокие взаимные чувства были случайны и редки. В этом страстно социальном мире души грызло одиночество. Люди регулярно «собирались вместе», но на самом деле у них это никогда не получалось.