Товарищу Сталину

И каждый день, каждый сожженный дом, каждая рыдающая баба и плачущий ребенок пополняли ряды лесной артели. Первые сообщения о партизанских отрядах властями просто игнорировались, считалось, что серьезной угрозы эти недобитки не представляют. Впрочем, и партизаны пока себя ничем особенным не проявляли, лишь изредка нападали на обозы, которые плохо охранялись, и чувствовали себя спокойно. Но это было лишь делом времени: пока еще разрозненно группы бродили по лесам, начиная объединяться и укрепляться. Скоро, совсем скоро произойдет жатва, кровавая жатва тех семян, которые с таким упорством высевались карательным отрядом Правдина и сотнями других, терзающих измученную страну.

Ведь у людей отнимали не только хлеб, у них отнимали само право на жизнь, право быть человеком, любить жен, растить детей, принимать самостоятельные решения. Сколько тебе нужно земли, какое хозяйство – решать только тебе, лишь бы хватило сил и ума.

Ах, какой равноценный размен: отнять хлеб, достоинство, жизнь, а взамен получить недоверие, злобу и ненависть.

– Товарищ командир, разрешите, – обратился Борщев, входя в избу, оборудованную под временный штаб. – Вам пакет из среднего надела.

– Хорошо, спутай, – ответил Правдин, стоявший у стола, поставив одну ногу на табурет и внимательно разглядывающий карту.

Вскрывая письмо, он отметил, что оно уже второе на этой неделе, что- то зачастили с благодарностями. Верхнюю благодарственную часть он пропустил и начал читать со слов: " Приказано явиться командиру отряда Правдину в средний надел для получения нового задания».

– Борщев, – крикнул Правдин.

– Слушаю, товарищ командир, – ответил Борщев, появившись словно из-под земли.

Умение Борщева быть всегда там, где он нужен, очень нравилось Правдину. Но чрезмерная услужливость и заискивающие глаза говорили о его неискренности. Потому Егор не мог определиться, как он относится к своему заместителю, но поскольку других претензий пока не было, старался относиться к нему требовательно, снисходительно и настороженно.

– Завтра с утра по приказу отбываю в надел, возьму с собой одного бойца, Коляскина, предупреди его, чтобы привел себя в порядок. Остаешься за старшего, а потому водку не жрать, баб не лапать, за нарушение дисциплины с тебя спрошу, если что, шкуру спущу!

– Так точно, товарищ командир, – и глаза Борщева выразили такую покорность, что казалось, он просто издевается.

– Свободен.

День катился к концу, и Егором вновь овладевало непонятное беспокойство.