Фототерапия

Я вернулся в ванную и принялся чистить траки, соскабливая с валов жесткой зубной щеткой накопившуюся грязь. Когда траки обрели первоначальный вид, кто-то загрохотал входной дверью.

Было 1. 06. Поэтому это мог быть только Леня Ефремцев. Вместе с ним в помещение вошел Андрей Байдаков, наш незаменимый управляющий. На его универсальные плечи, еще сохранившие следы тренировок, ложилось множество обязанностей. Он заведовал химией и бумагой, расход которых мы усердно вносили в специально отведенный для этих целей журнал; он рыскал по городу, подмечая приемлемые места для открытия новых точек (быстрая конкуренция, что же еще); он также поддерживал связь с московской фирмой – единственной в своем роде, занимающейся ремонтом «глюкующих» аппаратов.

На моем веку принтер «глюковал» дважды, и один раз – по моей вине. По неосторожности (больше по неопытности) я сбил настройку линз, и Марине с Ирой приходилось очень долго объяснять недоумевающим клиентам, почему они на снимках вдруг превратились в китайцев. «Я не китаец и не индеец, вашу мать! – вопил тогда Селезнев, наш постоянный клиент и просто нудный мужик. – Посмотрите, разве я такой? Что вы мне очки втираете?» Очки втирались ровно до тех пор, пока худой парень не прибыл из далекой столицы и не исправил все погрешности, тем самым разворошив мошну Коновалова, ну, и Байдакова тоже.

– Привет. – Они по очереди пожали мои в потеках химии руки. Ефремцев подхватил коробки со вчерашними заказами. Байдаков уселся на топчан и закурил.

– Не закрывай дверь,– сказал он уходящему Лене Ефремцеву.

– Я посижу тут.

Он уставился на машины таким взглядом, как смотрят на несносного пони, застывшего посреди дороги.

– Как работа?– спросил он.

– Как в танке!– бодро ответил я.– Отбелка для проявочной заканчивается.

Взгляд Байдакова сразу же сделался насупленным. Он затянулся, глядя на тусклое окошечко бака отбелки, где уровень катастрофически приближался к минимально допустимому.

– Встряли мы с этой отбелкой, блин— пожаловался он.

– Я считал, она пойдет медленнее.– Он опять задумался, потом, словно обращаясь к самому себе, сказал: – Может, разбодяжим?

– Серебро полезет,– уверенно посулил я.– Пленки станет невозможно печатать.

– Знаю.– Теперь в его голосе слышалась усталость. Как будто он только что предпринял последнюю по-детски слабую попытку.– Один хрен ради этого в Москву не поедешь. Придется здесь докупать, блин. Дороже.

Я промолчал. Я всегда молчал, когда слышал это слово.