Крыса, загнанная в угол

 – Так вот! Стиф с эмигрантской семьи – прадед выходец с Крайины. Фамилия Сыдорчук. В Штатах укоротили до Сидор – вышло Сайдор. Он заместитель начальника нью-йоркского отделения Интерпола. Мы «пересеклись», когда Стиф обратился к курирующему меня прокурору за ордером по одному делу. Нас представили. Я «напросился» к ним в офис. Помог Стифу разобраться в наших реалиях.

– А как ты относишься к «нашим реалиям»? – вдруг спросил Шевчук.

Родион внимательно посмотрел на него.

В беседке, которая стояла в саду дома Попелюха-старшего, следователи были одни. Отец Родиона, метрах в тридцати от них, жарил шашлык на сложенном из кирпича мангале.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Попелюх Григория. – Реалии расследования, или реалии политические?

– Родион, ты умный человек, хороший следователь, и понимаешь, что наше расследование выходит «на скользкую дорожку»… Ты когда ознакомился с этим письмом?

– Где то в обед!

– А мне ничего не сказал! Почему?

– Исходя, из «наших реалий»! Ты бы мог дать эту информацию начальству… А они – помешать тебе организовать все те мероприятия, что мы провели вечером на «Авангарде» и на набережной.

А я – очень хотел, что бы они состоялись!

Шевчук, чуть повысив голос, спросил:

– Ты считаешь, что я могу быть необъективным в этом деле?

– Дело не в тебе… Над тобой есть другие.

– А над тобой, хочешь сказать, других нет? Мне, кажется, что твои «другие» «похлеще» моих!

– Спорить не буду – «мериться» нашим начальством смысла нет – оно стоит друг друга.

Но, я, скажем так – только без обид, хорошо? – предложил Родион.

– Давай без обид! – согласился Шевчук.

– Я еще учитывал твою родословную и, откуда ты родом!

– Объясни!

– Я знаю, что твой дед был диссидентом. И сидел в советских лагерях. Ты родился и вырос во Львове. Согласись, там обычное дело во всех бедах винить Россию.

Ты был в АТО. У тебя могут быть личные мотивы!

Шевчук задумался. Открыл лежащий на столе портсигар и подкурил сигарету.

– Мой дед никогда не относился плохо к русским и к России… – произнес он. В его голосе появилась теплота и взволнованность. – Он всегда говорил, что доносы на него писали крайинцы, что в тюрьму его "садили" крайинские судьи, что политику партии в жизнь проводили крайинские секретари парткомов.