Война миров

Ему все нравилось.

Когда кофе наконец был выпит, со мной довольно тепло попрощались. Энрике вышел проводить меня к машине.

– Значит, до четверга?

– Хорошо, сеньор Энрике.

– Долорес, вам трудно называть меня просто по имени?

– Очень, – согласилась я.

– Надеюсь убедить вас в четверг, что это очень даже просто.

Он сделал такой жест, словно хотел на прощание коснуться моего плеча. Я увернулась и забралась в машину.

Энрике стоял и глядел мне вслед, пока я не выехала за ворота.

* * *

В парке Энрике выделялся, как белая ворона на черноземе.

Я тридцать раз пожалела о своей шутке. На нас оглядывались все, кто-то хихикал вслед, кто-то неодобрительно косился на меня. А я изо всех сил изображала чистую радость деревенской простушки.

Энрике не сводил с меня глаз. Буквально не сводил. Мне все это жутко не нравилось, и я уже начинала осаживать его. Он стоически терпел и улыбался. Он глядел мягко, ласково и снисходительно. Он считал, что я упираюсь только лишь из-за предрассудков.

Он рассказывал мне, что все люди равны, а культурная пропасть при желании легко заполняется. Он уже уговорил меня обращаться к нему на «ты» и по имени. Я не позволила себе ни одного взгляда, ни одного жеста, который можно было истолковать как флирт. Ну а вдруг вербовать его всерьез придется именно мне?

Честно говоря, к шести вечера я безумно устала. И даже рада была, когда Энрике предложил проводить меня, потому что у него есть планы на вечер.

– А ты чем будешь заниматься вечером? – спросил он.

– Как ни странно, читать книгу, которую мне дал твой отец.

– Маркес? Небось «Сто лет одиночества»?

– Да, она очень интересная.

– Она была моей любимой. Когда мне было двенадцать лет.

– Энрике, если бы я выросла в доме с такой библиотекой, я бы сейчас даже и не знала, о чем говорить с мужчинами. Потому что я бы с утра до ночи читала и из-за этого разучилась бы общаться с живыми людьми. Ты вряд ли поймешь, какое это удовольствие, ведь для тебя это привычно.

– Не совсем. До десяти лет мне запрещалось входить в библиотеку одному, без гувернера или родителей. Бумажные книги – огромная ценность. Отец собирал их всю жизнь. И он сказал, что не позволит мне без присмотра взять в руки хоть один томик, пока я не пойму: бумажная книга – это все, что останется от человечества, если Катастрофа случится второй раз. Ты знаешь о Катастрофе?

– Да, нам рассказывали в школе.

– Наверняка вам рассказывали не все.