Ангелы отпевают всех подряд. Боевик

Полоса Пустоты между ним и этой незатейливой жизнью становилась все шире, невозможность возврата все очевиднее… Совсем другие качества требовались теперь от него, гостя прекрасной ведьмы…

Не высовываясь из табачного кайфа Кровач, не морщась, выцедил стакан самогона, проглотил яичницу…

– Полезайте себе и полегайте спатки, – растекалась по сердцу ласка…

Он понимал как много ведьма не договаривает, наклоняясь убрать со стола пустую сковороду. Так много желанного и тучного еще осталось после лысого в ее запазухе.

Но, увы, воровской зуд, всегда пробуждаемый в его руках стиснутыми лифчиком грудями Сусанны, но этот раз не проснулся… Нет, он никогда не зарекался, и сегодня не промахнулся бы, если бы в лесу его не изнасиловали деньги. И душу, и страсти, – все высосали доллары… Разве что утром прикадриться к сисястой тетке…

– Вам подушечку побольше положить? Или лучше две думочки поменьше?

Когда шкодливая бабенция переходит на таинственный шепот, музам, с их арфами и цитрами лучше помолчать… Еще вчера он и минуты не помедлил бы, а сейчас не двинулся с места.

Внутренний голос строго предупреждал – не верь… Кому, чему не верь голос Осторожности – не разъяснил… И Кровач не верил. Не верил – и все тут. Никому не верил в своей новой жизни…

Хозяйка вешала пиджак на плечиках перед зевом русской печи, а он следил за каждым ее движением – и даже в полусне не верил ни одному ее движению. И ее широкому телу, в котором ничего кроме неутоленной призывной похоти ничего не было, – тоже не верил.

Главное – он не должен терять контроля над окружающим пространством. И, прежде всего над своим чувством признательности за гостеприимство. От доброты своей, прежде всего, следовало ждать подвоха.

На нейлоновой жилке под низким потолком сушились розовый и черный полиэтиленовые пакеты с оборванными ручками. Он сдернул черный, переложил в него из карманов свои намокшие трофеи и только тогда (не помня как) очутился на раскаленной печи… Сунул пакет с долларами под подушку и, хотя это лишило изголовье части комфорта, отключился…

Здесь самописец сознания Тимофея сделал прочерк.

Ни снов, ни сомнений, не предчувствий. Подсознание, властитель снов, не торопилось перестраиваться для грядущей безжалостной жизни.

Очнулся он точно в нужный момент. По предусмотрительности это было уже что-то звериное. Комнату наполнял мертвенно пепельный свет траурного рассвета.