Дуэлист

– Аполлонус Парнассиус, мать его! Полюбуйся, как хорош, мерзавец!

Долгоруков заманчиво отодвинул лопух и поднес кивер к глазам Толстого. Затем он и сам попытался что-то рассмотреть в темноте сквозь узенькую щелку.

– Мне показалось, что в шапке ничего нет, – с глубоким сожалением констатировал Толстой.

В свите генерала переглянулись.

– Ради Бога, поймите меня правильно, Михаил Петрович, – шепотом сказал Толстой, наклоняясь к самой холке коня. – Но в середине октября бабочки летают только в южном полушарии, где в это время весна.

Когда мы будем завоевывать Патагонию…

Долгоруков сбросил с кивера лопух и стал разглядывать внутренность военного колпака, сначала издали, а потом в упор. На дне его лежала одна сухая былинка.

– Я видел его, как твой нос, – упорствовал князь. – Палевый, почти беленький душка. На нижних крыльях по паре красных глазков, а на верхних черненькие пятнышки. По-твоему, я одурел?

Спутники Долгорукова тягостно молчали, не зная, что и подумать о странной выходке своего начальника, который послезавтра поведет их в бой.

«Должно быть, князь галлюцинирует от несчастной любви», – догадался Толстой.

Долгоруков тяжко вздохнул, взгромоздился на коня и взмахом перчатки приказал продолжать движение.

– Ты думаешь, должно быть, что я рехнулся от любви? – усмехнулся он.

– Ну что здесь интересного? Марш по местам! – прикрикнул Толстой на обступивших генерала товарищей.

– Ты мне не ответил, – строго напомнил Долгоруков после того, как всадники сзади и спереди освободили им пространство для интимного разговора.

Это напоминало обращение падишаха к своему визирю за советом, от которого зависела голова советчика. И Талейран не смог бы более ловко вывернуться из столь щекотливой ситуации.

– Я полагаю, ваше превосходительство, что многие явления природы кажутся необъяснимыми лишь постольку, поскольку они неизведанны,– сказал Толстой, потирая переносицу.

 – Во время путешествия на корабле «Надежда» мой научный наставник профессор Тилезиус обнаружил в самом центре Атлантического океана светящуюся блоху, которая ничем не отличалась от насекомых из шкуры домашних животных, хотя накануне не выпил ни капли рому, и никто из представителей научного мира не посмел обвинить Вильгельма Готлибовича в дурости.

– Если бы твой Тилезиус полюбил такую женщину, то ему на Северном полюсе померещились бы жирафы.