Пекинский узел

 – Попасть в неё, попасть! – Голос его срывался, и он надолго умолкал, чтобы вновь заговорить: – Вот этой стрелой вы и являетесь. Вам нужно достичь цели. Поразить её. Сосредоточьтесь.

– Плетёт из ветра шляпу, – неодобрительно покачал головой судовой врач и со свойственным многим армейским эскулапам цинизмом криво усмехнулся. – Это называется: покойник страшно возбудился, когда недооценили тяжесть его состояния.

– Типун вам на язык! – не на шутку осердился Вульф. – Несёте чепуху!

– Простите, – извинился медик, поняв, что сморозил глупость.

Татаринов поднялся с кресла и распахнул створки окна. В комнату ворвался свежий воздух, принесший с собой аромат магнолий и омытой росою травы. «Мелкая рыба любит тёплую воду, а крупная ищет холодную», – подумал он и выглянул в окно. Солнце ещё не поднялось над морем, но верхушки облаков уже окрасились в нежно-золотистые тона. Быстро-быстро, со свистом в крыльях, пролетели дикие утки, за ними потянулись чайки. Во дворе расставлял караул хорунжий Чурилин. Слышен был его хриплый, начальственный голос.

Тихо, еле слышно, шелестел бамбук. Сосны кадили хвоей, горячим терпким духом шелушащейся коры, смолистой накипью стволов, зелёных шишек. Они радостно тянулись ввысь, славили утро, праздновали лето. Хотелось жить, работать, знать, что счастье рядом, но… не тут-то было.

Судовой врач отмерил несколько склянок микстур, смешал их с жёлтым порошком, скатал пилюли. Не без гордости сказал:

– Я ещё способен отличить понос от золотухи.

Он и Татаринов не отходили от постели больного ровно двое суток, и на третий день Игнатьеву стало лучше: лицо его порозовело, он пришел в себя.

– Союзные послы приехали? – первым делом спросил он у Вульфа, и тот внезапно понял, окончательно уверился в том, что Николай Павлович Игнатьев – человек долга, что государева служба для него не пустой звук. И хотя речь его стала медленней, говорил он ещё с трудом, но в глазах вновь угадывался молодой блеск.

– Ещё в пути, – успокоил его Вульф, и с этого дня Игнатьев пошёл на поправку.

Казаки, узнавшие о его выздоровлении, на радостях «сообразили по чуть-чуть».

– Генерал у нас задорный.

– Боевой!

– Ежели чиво, то чиво, а ежлить ничего, то извиняйте, доведись такое дело, вот те и пожалуйста, – философски размышлял хорунжий, касаясь вековечной темы жизни на земле, святой и грешной.

– Ковырнёшь? – указал он на бутылку местной водки сменившемуся с караула Курихину, и тот, отмахнувшись, замотал головой: – Ни ай, да ну.