Ночь Сварога. Княжич

А то жалко терять красоту-то такую…

– Сыне! Ты чего мешкаешь? Пора уже. Ну-ка, двигай снегоступами. А то, не дай Боже, застудишься…

И опять. Левая – правая. Три шага вдох. Один – выдох…

– Будешь здесь, за лещиной, ждать, – отец бросил рогожу на снег. – Сиди тихо. Заметишь серых, не пугни их. Пусть себе стороной проходят. А ты примечай, куда побегут. Как уйдут, в рог дуй. Либо я, либо кто из загонщиков к тебе поспешит. Если что, лук у тебя справный. Да и нож я вчера хорошо наточил. Не забоишься?

– Нет, батюшка.

Чего мне боятся. Что я, волков не видал?

– Ладно тебе хорохориться. Я в свой первый гон страсть как боялся. Ничего в том постыдного нет. Перед делом от чего ж не побояться. Главное, чтоб испуг над тобой во время дела верх не взял…

И он ушел.

А я ему в след смотрел и чувствовал, как страх медленно забирается мне за ворот.

– Да что я, волков не видал? – сказал я себе громко, когда фигура отца растворилась в чаще.

Ждать пришлось долго. Первый страх давно забылся.

Да и некогда было на него силы тратить. Холод, тот хорошо боязнь гонит.

Я ждал и грелся. Тихонько, как охотники учили. И мороз отступает, и заняться есть чем…

Интересно, а бабуля пирогов напечет? Должно быть, точно напечет. Горячих. Пышных. Вкусных…

А мальчишки завидовать станут. И Славдя – гончаров сын, и Ратибор. Только Гридя виду не покажет, хотя сам больше всех завидовать будет. Губу скривит и скажет: «Не был бы Добря княжичем, никто бы его на гон не взял. Вот если бы меня… я б тогда не только на следу стоял.

Я бы сам серого добыл». Только не взяли его. А меня взяли. И я сам могу волка добыть. Да еще не просто какого-нибудь годка, а самого что ни на есть матерого хозяина. Пусть тогда хоть обкривится…

Замечтался. Так, что не сразу услышал нарастающий шум. Приближались загонщики. Значит, скоро и до меня доберутся.

Я застыл, всматриваясь в чащу. Даже про мороз забыл…

И вдруг почувствовал, что кто-то смотрит мне в спину.

Плохо смотрит. Недобро. И страх вернулся.

Противно пробежался по спине и замер где-то в пятках. Их аж свело.

Я крепче сжал лук с наложенной на него стрелой. Повернулся… и наткнулся взглядом на желтые волчьи глаза.

Они смотрели на меня спокойно и безразлично. Точно меня не было вовсе. Так люди смотрят по весне на надоевшую за зиму кашу. На изношенный треух, который выкинуть жалко, и чинить невмоготу.

Этот взгляд продирал до самых костей сильнее мороза.

Я вскочил. Да так и замер.