Чёрная звезда заката

Именно так и случилось с деникинским офицером, чья душа, как считал Михаил, воплотилась в нём, чтобы нести наказание за беспечное отношение к взбунтовавшемуся быдлу. Ведь именно оно, в конце концов, и пристрелило его в прошлой жизни, лишив не только веры, царя и отечества, но и возможности перейти границу.

Такая теория лучше всего объясняла врождённую нелюбовь Гончара к коммунистической морали в целом, и родине, где уже который год эти этические нормы рьяно насаждались, в частности. Логика подсказывала, что офицера убили при переходе через границу, потому что как человек умный тот просто-таки обязан был понимать, что ловить в стране, где элита объявлена вне закона, нечего.

После хорошего косяка всплывали и иные детали жизни, оборванной большевистской пулей, но главным оставалось стремление не реставрировать образ офицера, но исправить несправедливость и помочь его, то есть своей душе вырваться на волю.

* * *

В отделении милиции, располагавшемся на первом этаже областного управления внутренних дел, куда Аркадия Романовича заволокли, бесцеремонно вытащив за ту же бороду из «воронка», горели лампы дневного света.

Едва его карие глаза привыкли к освещению, и он огляделся, оценив «обезьянник» напротив застеклённого помещения дежурного, как тут же последовал вопрос:

– Фамилия?

Горе-некроманту пришлось встать на цыпочки, чтобы разглядеть спрашивающего, который в мышиной форме сидел по ту сторону барьера. У того оказались волосы цвета прошлогодней соломы, веснушчатая физиономия с блёклыми глазами и какими-то белёсыми, будто выгоревшими бровями.

Рот же был непропорционально маленький, а тонкие губы придавали ему навсегда злое выражение.

– Он что – глухонемой? – Теперь капитан Коломиец обращался не к нему, а к его задержавшим.

Оба молодых служивых, являясь сержантами с профессионально оловянными глазами, одновременно пожали плечами. Это говорило об отработанности этого движения, благодарить за которое следовало, надо думать, продолжительную практику.

В кругу товарищей по оружию один из них был известен как Маринованный Огурец, а второй – Пицца.

– Чёрт его знает, – произнёс низенький и упитанный сержант Пломба – тот, кого напарник называл Васькой, – у нас, бля-буду, говорил…

– А что у него в пакете? – снова поинтересовался офицер, брезгливо морща нос.

– Чёрт его… – начал второй, получивший прозвище за врождённую индифферентность и длинную тощую фигуру.