Инкубатор. Книга II

* * *

Наутро по дворцу разнеслась недобрая весть, что волшебник помирает. Сам царь снизошёл до того, что проведал кудесника в его покоях. Тот недвижно лежал и только и мог, что страшно вращать правым глазом да неестественно дёргать правой же щекой, пуская слюни.

Стоя у ложа, некогда величавый, а ныне согбенный годами венценосец какое-то время смотрел на сухонького страдальца, а затем повернулся к лекарю.

– Отравил кто, небось? – поинтересовался он. – Вон как злоба на душегуба его душит!

– Истинно злокозненность, – кивнул врачеватель.

 – Не уберёгся на старости лет от недоброго умысла…

– Кровь пускал?

– Нельзя. Он уже и так одной ногой в могиле. – Лекарь покачал головой и добавил: – Был бы как все, давно б преставился. А так – ждёт…

Лость II глянул на волшебника:

– Ждёшь, значит… Ну, не тревожься, убийцу твоего мы быстро сыщем.

Чудодей лишь слабо поскрёб скрюченными пальцами по серому шёлковому покрывалу да сверкнул глазом в кровавых прожилках, силясь что-то сказать. Слюна на губах вздулась пузырьками.

Царь отвернулся, не сдержав брезгливости, и побрёл прочь.

Врачеватель хотел было открыть высочайшие глаза на истинную причину мучений чародея, но передумал. До того ли венценосцу, чтобы ломать голову, чего на самом деле ждёт чернокнижник? Вместо этого он бросил на чаровника злорадный взгляд – тот ему не раз дорогу переходил, – и тоже покинул покои.

Стражникам у дверей лекарь строго наказал следить в оба, дабы мышь внутрь не проскочила. Чтобы сами к умирающему не приближались, он даже не заикнулся.

И так по бледным лицам служивых было понятно, что переживают за свои никчёмные шкуры более всего на свете.

* * *

К полудню во всём, как и долженствует в подобных случаях, был обвинён тот, кому смерть кудесника была выгодна боле всего – ученик чародея. И повод отыскался быстро, ведь помощник придворного волшебника уже разменял пятый десяток, а всё ещё числился на побегушках. Следовательно, надоело подручному ждать, когда пробьёт час наставника, вот и ускорил течение его жизни в меру своей испорченности.

Разумеется, бородатый ученик негодовал, возражал и, более того, выдумал немыслимое оправдание, будто ночь провёл неотлучно в покоях податливой придворной барышни. И даже имел наглость имя назвать, кидая тень на безупречную добродетель высокопоставленной особы. В назидание язык ему вырвали, а самого вздёрнули на дыбу, чтобы напраслину не возводил, а очухался, осознал вину и покаялся в содеянном.