MARIUPOL. Слезы на ветру. Книга-реквием

После такого встреча с домовым стала казаться мне сущим пустяком.

В следующее мгновение вытянутые руки подружки поймали меня и прижали к груди. Начался ливень и меня просто сунули в открытое окно к бабке.

Надмирный лик, темно-синяя риза с прямоугольным вырезом, искусно украшенная узенькой полоской вышивки. Так на Земле вышивать не могут. У фресок Нестерова есть отдаленное сходство с тем ликом. И глаза, в которых нестерпимый свет Власти над всем.

Имя ношу шведское,

Время мое детское.

На Ивана Купала лазурь

Пеленки свила из бурь.

Шуя без куполов

Растеряла своих ангелов.

Бога не ведая власть

Рвусь нагуляться всласть.

Мне четыре всего – закаляюся,

С агитацией – не соглашаюся,

Небо синее – игнорирую,

Встречу с Господом – не репетирую.

2001

От того семидесятого года осталось пронзительное ощущение навсегда упорхнувшего счастьица. Зеленое яблоко, высокий стул на кухне, который вот-вот опрокинется под маленьким мальчиком, часы с маятником. Он смотрит на слепящие сугробы за окном, рассматривает черный амбар, жует зеленое яблоко с магазинной котлетой без хлеба.

Когда котлета съедена, в руки берется пустая коробочка из-под импортных лекарств. Внутри ее живет непередаваемо тонкий аромат горькой ванили. Он лучше любого десерта. Европа! Только она может так пахнуть! Бьют с шипением часы, коробочка прячется в карман рубашки, отведавший кайфа мальчик слазит со стула и бежит к бабушке. Сказка оборвалась с приездом моей мамы. Меня выловили из силосной ямы, где я помогал колхозу спасать урожай и привезли обратно в Жданов.

К 1972 году мои несчастные родительницы, бабушка и мама, скопили полторы тысячи и отдали первый взнос за кооперативную квартиру. Это могло случиться немного раньше, но мой благоверный папаша украл у матери шестьсот рублей и пропил их без стыда и совести. По желанию бабки мама выбрала первый этаж.

Первое время мы спали на полу. Мебели как таковой в квартире не было. Игрушек маловато. Зато были сны. Весной того года мне приснился кошмар, который я запомнил на всю оставшуюся жизнь.

Стена в зале, выходящая на юг, вдруг раздвинулась, что само по себе жуть, и из нее вышла величественная женщина. На вид ей было за пятьдесят.

Она была высокого роста, откровенно красива и одета не по-нашему. Сине-зеленая плотная ткань одеяния была как из фильмов о древнем Риме. Верх темно-темно зеленый, низ темно-темно синий. Без изысков, узоров, золота или украшений. Ног, даже носков, не было видно.